Школьницы - Элизабет Томазина Мид-Смит

— Ты совсем не занята, — рассмеялся Ральф. — Ведь ты же ровно ничего не делаешь!

— Нет, делаю. Я думаю. Уходите, я не хочу говорить с вами.

— Ах, Гарриет, — сказал Ральф, в его голосе послышалось страдание, и на мгновение желание Гарриет быть резкой поколебалось, но голос Робин, раздавшийся вслед за этим, вызвал новую волну самых дурных чувств.

— Ральф, — шепнула Стерлинг, — я должна поговорить с ней. — И она произнесла вслух: — Гарриет, поезжай к морю на Бо и надень мою амазонку, пусть она, может быть, и немножко велика тебе. Пожалуйста, Гарриет, сойди вниз, будь веселой, не порти девочкам удовольствия. Поезжай на Бо, а я сяду на ослика. Мне очень нравится ездить на осликах, это так забавно!

— Зачем же так унижать себя ложью? — язвительно поинтересовалась Гарриет. — Ты любишь ездить на ослах? Ну, так и поезжай на осле, мне все равно. Только я-то унижаться не собираюсь и не сяду на твоего пони. Может быть, я и небольшого роста, но ведь не гном! И близко к ослу не подойду! А сейчас убирайтесь, я ненавижу вас обоих. Пожалуйста, Ральф, не считай меня больше своей попечительницей. Я ровно ничто для тебя. Всего лишь злая, рассерженная девочка и… Ох, уйдите, уйдите, пожалуйста!

— Иди, Ральф, — сказала Робин.

Она взяла мальчика за руку, открыла дверь и выпроводила его из комнаты.

— Ты теперь сердишься, Гарриет, — сказала она, — но я знаю, потом тебе самой будет неловко. Право, мы с Ральфом не такие гадкие, какими ты нас считаешь…

— Ах, уйди же ты наконец! — в сердцах воскликнула Гарриет.

И Робин ушла. Гарриет тотчас же бросилась к двери, громко захлопнула ее и задвинула засов.

— Теперь меня, наконец, оставят в покое! — подумала она вслух в полном бешенстве.

В это мгновение девочка была готова наговорить самых горьких и резких упреков, вот только не знала кому. Она отлично понимала, что навредила самой себе: теперь Ральф не будет любить ее. Ведь она сказала ему в лицо, что ненавидит его. Его, маленького Ральфа, который с самого своего рождения не слышал ни одного резкого слова! И выкрикнула это с таким ожесточением, с таким горячим бешенством! Впрочем, теперь ей было все равно. Гарриет слишком рассердилась, чтобы сожалеть о сказанном.

Робин и Ральф ушли. В верхнем этаже стояла полная тишина. Солнечный Дом был очень велик, и до комнаты Гарриет не доносилось ни звука. Девочка не слышала даже веселых голосов уезжавших верхом детей, которые, вероятно, именно сейчас отправлялись к морскому берегу. Им предстояло проехать целых три мили до той части Истборна, где мистер Дюрант велел приготовить для них на отмели купальные палатки.

Гарриет села на низкий подоконник, сложила руки и выглянула из окна. Зачем она осталась? Могла бы сейчас веселиться вместе со всеми… О, нет, конечно, она не была бы такой веселой и радостной, как остальные дети; это было не в ее характере.

А ведь Гарриет Лен с нетерпением ждала времени, которое им предстояло провести в Солнечном Доме. Она хвасталась перед своими домашними и перед подругами тем, как восхитительно она будет отдыхать у Дюранта. Почему же она не пользовалась всеми удовольствиями?

Солнце светило, небо синело, отдаленное море казалось таким заманчивым. Там, наверное, волны набегали на песок и снова отступали с ласковым шипением. Для всех детей были приготовлены ослики; добрый хозяин дома старался доставить своим гостям как можно больше радости… Почему же Гарриет лишила себя такого удовольствия?

— Потому что я безумная и дурная, — подумала она снова вслух и, закрыв лицо руками, зарыдала.

Теперь Гарриет совсем не раскаивалась, как в тот день, когда пропал Ральф. Она просто сердилась — и на себя, и на Робин, и даже на маленького Ральфа.

Зачем Робин пришла подсматривать? Как она осмелилась привести с собой Ральфа? Зачем так лицемерно предложила Гарриет поехать на ее пони? На том самом пони, который мистер Дюрант подарил Робин за то, что она была добра к его маленькому сыну? Какой мученицей казалась бы Робин, сидя на ослике! И каким чудовищем выглядела бы Гарриет, управляя красавцем Бо!

Наверное, Робин преследовала свои корыстные цели, предлагая Гарриет свою лошадку. «Кажется, она не вполне уверена в Ральфе, да и в мистере Дюранте. И хотела им обоим показать, какая она доб рая, — думала рассерженная девочка. — Как хорошо, что я отказалась!»

Как бы ни был сердит человек, как бы ни выходил он из себя, трудно продолжать сердиться и бушевать, если некому слушать гневные слова, если некому смотреть на вспышки гнева, некому сочувствовать и даже некому порицать его. В тишине маленькой комнаты рассерженное сердечко Гарриет быстро остыло. Гневный румянец с ее щек постепенно сошел, а глаза перестали сверкать. После бури она стала печальной и жалкой.

Девочка не раскаивалась, она жалела только о том, что упустила случай повеселиться. Гарриет устала сердиться, но поняла, что ее жизнь в Солнечном Доме будет не слишком счастливой.

Когда она дошла уже до полного уныния, кто-то постучался к ней. Тут Гарриет вспомнила, что заперла дверь, подошла к ней и отодвинула засов. На пороге стояла улыбающаяся горничная. Она спросила, может ли убрать комнату.

— Конечно, — вздохнула Гарриет. — Я уйду.

Она взяла большую соломенную шляпу, висевшую на гвозде возле двери, и надела ее на голову.

— Я думала, мисс, что вы поедете на берег вместе с остальными, — заметила горничная.

— Не хотелось, — буркнула девочка.

— Надеюсь, мисс, — проговорила горничная, глядя в красные глаза Гарриет, — вы здоровы?

— Вполне здорова, благодарю вас. Но я не люблю кататься на ослах. Я ухожу, можете убирать мою комнату.

— Благодарю вас, мисс, — кивнула служанка.

Гарриет сбежала с лестницы. Дверь залы была открыта настежь. Легкий ветер врывался в нее и шевелил страницы книг, лежавших на столе. В комнате было жарко, и Гарриет с удовольствием вышла из дома.

Вскоре она встретила