Пэт из Серебряной рощи - Люси Мод Монтгомери

— Не убивайся так, золотко. Помни, что маме тяжелее, чем всем вам. Джо будет возвращаться…

— Но никогда не останется насовсем! Какой ужасный день, Джуди!

— Чем тебе день не угодил? — сказала Джуди. — Это все Бешеный Дик и твой дядя Гораций. Джо всегда был больше похож на Горация, чем на своего отца. Он не стал прощаться, потому что знал: Длинный Алек попытается его удержать. Ну же, перестань реветь, Пэт, ради своей бедной матушки. Сид остается, а он хороший парень. Он всегда душой за ферму болел. Джо ушел, но Серебряная роща-то осталась! Ты видала записочку, которую Джо оставил Длинному Алеку? Он просит тебя присмотреть за Шалуном. И мне весточка есть, вроде как шутка. Джо всегда шутил. «Пусть Джуди позаботится, чтобы ее чертовы котята на картинке выросли к моему возвращению». Вечно он смеялся над невинными котятами.

Пэт последней в Серебряной роще признала неизбежное. И ей было стыдно, что она научилась жить с этим дальше. Сырая дождливая зима перевалила за половину, когда она перестала дрожать ночами, если море штормило, и бросаться к письмам Джо с яркими иностранными марками. Крошка их собирала. Они были наполнены блеском чужих портов, белопарусных кораблей и далеких земель, жаждой приключений. Серебряная роща продолжала жить, как ни в чем не бывало. Сид занял место Джо, с радостью бросив школу, мама снова научилась улыбаться, Фрэнк Рассел ухаживал за Винни. Но никто больше не слышал веселого свиста, который разносился в сумерках среди старых амбаров. Даже Шалун перестал печалиться и больше не прислушивался к шагам на дорожке.

Перемены! Теперь Гардинеры были ничуть не лучше, чем одна семья из Сильвербриджа, у которой один сын уехал в Калифорнию, другой в Австралию, третий в Индию, а четвертый в Петроград. И никого это не волновало.

— Как бы мы жили, не умея забывать, золотко? — спросила Джуди.

— В первый раз мы встретили Рождество без Джо. Я слышала, если на Рождество кто-то из семьи уезжает, то больше уже семья никогда не соберется вместе. Я не смогла съесть ни кусочка!

— Забыла, как перед сном мы славно попировали остатками? — усмехнулась Джуди.

Все проходит. Зима сменилась весной прежде, чем они это осознали. Все с нетерпением ожидали возвращения Джо. В марте пришла грустная весть. Он не собирался вернуться вместе с кораблем Пирса Моргана. Он поехал в Китай. Март сменился апрелем, появилась первая трава, лягушки запели на поле с Прудом, ветки яблонь, которые упали во время зимних бурь, пришлось собрать и сжечь. Сид и Пэт занялись этим и вечером развели чудесный костер вместе с Бетс и Хилари. После костра Сид пошел провожать Бетс домой, но Пэт не расстроилась. Она радовалась тому, что этой весной Сид сильно увлекся Бетс.

— Он совсем забыл Мэй Бинни, Джуди. Хорошо бы он женился на Бетс, правда?

— Посмотрите на эту сводню, — ехидно сказала Джуди.

Вдвоем с Хилари они сидели на могиле Плаксы Уилли, смотрели на тлеющие угли в саду и разговаривали. Пэт научилась называть его Хилари и даже начала думать о нем, как о Хилари, хотя в особенно напряженные моменты старое имя снова выскакивало из памяти. Зато Джуди была непреклонна, для нее он навсегда остался Джинглом.

— И что их только ждет в жизни? — говорила она Мистеру Тому, глядя на подросших детей в кухонное окно. — И долго ли еще они будут юными и беспечными?

Мистер Том не удостоил ее ответом.

За апрелем пришел май. Счастье украсилось купами вишневых цветов, по всему саду желтели юные нарциссы, а на клумбах с ирисами проклюнулись зеленые почки. Каждый день Пэт делала новые открытия.

— За год можно забыть, какая весна красивая, и узнать много нового.

Наконец наступил июнь. Дикая слива склонялась над Шепчущей дорожкой, белые маргаритки Джуди расцвели — огромные и бархатные, зазеленел молодой лес на холме.

— Нигде не бывает такой красивой весны, как в Серебряной роще, Джуди. Посмотри, какой красивый ирис — сам белый, и на каждом лепестке голубая кайма. Это ирис Джо. Он посадил их в прошлом году, а где он теперь?

— Поди, на краю света, Пэт. Скажи, почему люди с того края не падают? Никогда не могла понять.

Пэт попыталась объяснить, но Джуди только тряхнула седой головой, ничего не понимая.

— Какая ж я дура все-таки.

— Нет, Джуди, это я виновата. У меня голова болит.

— Это все от учебы. Эта твоя алгебра не для девушек. Учишься, учишься, утром, днем, вечером.

— Я должна учиться, Джуди. Экзамены через месяц, и я должна сдать. Мама с папой очень расстроятся, если я не сдам. Помнишь, как я жалела а, Ъ и с, потому что им так много приходится работать в уравнениях? А потом появились другие переменные, и буквам стало полегче.

— Да уж. Помню я, как ты жалобно спрашивала, бывают ли у них выходные. Ничего, получишь хорошие отметки.

— Нет, Джуди, я совсем не знаю истории. Не могу даты запомнить.

— Даты? А кому какое дело до дат? Какая разница, когда что-то случилось, если это было давно?

— Экзаменаторам это очень важно, Джуди. Но я только в двух датах уверена: Юлий Цезарь приплыл в Британию в пятьдесят пятом году до нашей эры, а битва при Ватерлоо случилась в тысяча восемьсот пятнадцатом. Остальное как в тумане.

— Мой прадед погиб при Ватерлоо, — заметила Джуди. — Оставил прабабку вдовой с девятью ребятишками мал мала меньше. Но после Великой войны это уже не потеря. Ты помнишь войну, Пэт?

— Когда подписали перемирие, мне было пять лет. Я помню фейерверки на мосту и разговоры, как во сне. Ты никогда не рассказываешь о войне, Джуди.

— Да уж. Никто из моих на войну не пошел. Сид и Джо, к счастью, были еще маленькие. Мы с твоей матерью и тетей Хейзел вязали чулки для солдат. Не люблю вспоминать то время. Все ругали кайзера, твой отец с дядей Томом переживали, что слишком старые. А мы не спали по ночам