Пэт из Серебряной рощи - Люси Мод Монтгомери

действительно вились. Не тугими кудряшками, а красивыми крупными волнами. И они стали темно-каштановыми. Пэт подумала, что умрет от счастья. Теперь у нее была стрижка, и Джуди совсем не возражала, радуясь, что у ее любимицы вообще были волосы.

— Решила все-таки стать красоткой? — поинтересовался дядя Том, впервые увидев ее без чепчика.

— Вряд ли, — решила Пэт, изучая себя в зеркало вечером. — Но стало намного лучше.

— Так или иначе, завивка тебе не понадобится, — сказала Джуди. — И это радость большая. Жена доктора Бентли делала перменант, и ей так обожгли голову, что волосы клочьями падали. Думаю, она пожалела, что полезла мешать Господу.

Так или иначе, Пэт осталась довольна скарлатиной. Она обрела темные волнистые волосы и на целый год отсрочила колледж.

Глава XXVII. Блеск юности

Бетс сдала экзамены, но решила подождать еще год, чтобы отправиться в колледж вместе с Пэт. Хилари экзамены провалил благодаря бестолковому учителю из школы Южной долины. После этого Ларри Гордон забрал Хилари оттуда и отправил в школу Северной долины. Теперь каждое утро Хилари, Бетс и Пэт весело шли в школу и полагали, что жизнь весьма приятна. Сид в школу больше не ходил. Он стал помощником отца. Зато в школу отправилась Крошка. Ранним сентябрьским утром она отправилась туда в первый раз, и Пэт, помня свой первый день в школе, почувствовала мягкую грусть. Крошка скакала, взявшись за руки с девочкой из семьи Робинсонов. Как мало она знала о жизни! Какой взрослой и опытной считала себя Пэт.

— Ты веришь, что мы тоже были такие маленькие? — недоверчиво спросила она у Бетс.

Бетс не верила и только вздохнула в ответ. Приятно было вспоминать детство, смотреть на дорогу, затянутую нежным аметистовым туманом, приятно видеть темные елки вокруг пышных лугов, приятно срезать путь по маленькой тропинке через лес Герберта Тейлора, приятно быть вместе. И это было важнее всего. Ничто не имеет значения, если не с кем разделить радость.

Джо не возвращался домой. От него приходили письма — из жарких стран, с арктических равнин, из средиземноморских портов, — и каждое такое письмо становилось большим событием в Серебряной роще. Когда все его прочитывали, письмо относили в Ласточкино гнездо, а потом на Ферму у залива, а потом оно возвращалось, чтобы занять свое место в маминой «шкатулке радости», такой же, как у Джуди. Пэт тоже завела себе шкатулку, где держала разные «сувениры», тщательно подписанные. «Цветок из сада Бетс», «новый план моего дома от Хилари Гордона», «письмо от моего брата Джозефа А. Гардинера», «фотография нас с Бетс под сосной», «записки от моей возлюбленной подруги Элизабет Гертруды Уилкокс», «карандаш, которым я написала первое письмо Г. X».

Под аббревиатурой «Г. X.» скрывался Гаррис Дж. Хайнс, в которого Пэт по уши влюбилась! До неприличия, как говорила Винни. Это случилось в церкви, мрачным ноябрьским днем, когда ветер стенал за стеной, и Пэт было очень грустно — без всякой причины, просто ей хотелось грустить. Выходя из Серебряной рощи в новой алой шляпке, под которой ее янтарные глаза сияли, как звезды, она не грустила. Кожа, которая из-за соломенных волос казалась нездоровой, теперь приобрела сливочно-белый оттенок. Губы были алыми, в тон шляпки.

— Ну и шик, — одобрительно сказала Джуди. — Ничего роскошнее не видела. Эх, милая Пэт, — тут Джуди вздохнула. — Скоро и женихи набегут.

Пэт тряхнула головой.

— Не нужны мне никакие женихи.

— Любой девчонке нужны женихи, Пэт. Это наше право, так я и сказала старой Тилли Тейлор на той неделе. Она заявила, что не одобряет всяких там ухаживаний. Сказала, что они либо ничего не значат, либо значат слишком много, но один Господь ведает, что она имела в виду. А может, и Он не знает.

— Джуди, не называй их кавалерами или ухажерами. Это старомодно. Теперь их зовут молодыми людьми.

— Эх, золотко, скоро ты поймешь разницу между ухажером и просто каким-то там молодым человеком.

Пэт и Бетс с удовольствием грустили по дороге в церковь. Признались друг другу, что чувствуют себя старыми. Ноябрь — ужасный месяц.

— Бетс, скоро год кончится и все изменится. Когда-нибудь ты выйдешь замуж и уедешь от меня. Бетс, когда я об этом думаю, мне так плохо, что я умираю. Бетс, я этого не выдержу.

— И я, — сказала Бетс дрожащим голосом.

Обеим стало легче. Быть юными и грустить заодно было гораздо приятнее.

* * *

Пэт грустила до второго гимна. А потом все изменилось в мгновение ока.

Он вошел вместе с другими мальчиками и встал через проход от нее. Он поглядывал на нее из-за молитвенника. В первый раз Пэт заметила, что мальчик смотрел на нее с восхищением. Она вдруг почувствовала себя красивой. И в первый же раз залилась краской и опустила глаза. Раньше она могла прямо смотреть на любого мальчика.

Она поняла, что случилось то же самое, что произошло много лет назад, на концерте слепого музыканта. Поняла по тому же признаку. У нее затряслись ноги.

Но на этот раз все было по-настоящему.

Она засомневалась, сможет ли посмотреть на него, и посмотрела.

Гимн закончился. Все садились. Он внимательно рассматривал свои ботинки, а Пэт сумела рассмотреть его.

Он оказался довольно красивым. Темно-золотые кудри, правильные черты лица — у всех героев романов были правильные черты, большие темные глаза. В это мгновение он снова посмотрел на нее, и Пэт задрожала.

Она не услышала ни слова из проповеди, к большому возмущению Длинного Алека, который считал, что членам семьи нужно пересказывать проповеди за воскресным обедом. Зато Пэт навсегда запомнила, что хор пел гимн «Радуйся, мир!». Это были самые верные слова, которые передавали ее чувства. Она больше не смотрела на него, но, выходя из церкви, прошла мимо, и их взгляды снова встретились. Это было очень страшно, и Пэт едва дышала, спускаясь по ступенькам.

Все изменилось. Даже ноябрь стал другим. Облака разбежались. Тропинку залил бледный солнечный свет. Тихие серые деревья таили в себе непонятную прелесть.

— Видела Гарриса Хайнса? — спросила Бетс.

— А кто это? — спросила Пэт в свою очередь,