Драма памяти. Очерки истории российской драматургии, 1950–2010-е - Павел Андреевич Руднев

стороны рампы, и интерес к театральной документалистике усиливается, когда зритель сталкивается с редким явлением, которое оказывалось чаще всего откровением: ты, существующий здесь и сейчас и вряд ли сам себе интересный, можешь быть объектом искусства. Чаще всего публика не готова увидеть в окружающей повседневности материал интересный для творчества — таким образом, документальный театр становится фактором, удерживающим человека на родной земле, магнитом, позволяющим пристально вглядеться в действительность. Документальный театр — самый патриотический тренд современного театра.

Влиятельность документального театра подтверждается также тем обстоятельством, что Школа-студия МХАТ признала вербатим образовательной технологией: начиная с курса Кирилла Серебренникова (выпуск 2012 года) каждый курс проходит через обучение вербатиму и выпускает соответствующий документальный спектакль. Принципиальное отличие вербатима от привычной программы первого курса, где также важны наблюдение за уличными сценками и копирование, — в активной позиции художника: тут актер не просто наблюдатель за реальностью, он определяет интонацию диалога с ней, включается личностно в изучение повседневности. Дипломные спектакли 2010-х, сделанные таким образом, становятся записью голоса своего поколения с отчетливой гражданской позицией («Это тоже я» и «Транссиб» на курсах Дмитрия Брусникина, «Несовременный концерт» на курсе Виктора Рыжакова, «Te Deum» на курсе Сергея Земцова и Игоря Золотовицкого).

Повышенный интерес к документу — это проявление еще и состояния информационного рынка в XX веке, где информация оказывается «дороже» аналитики. Доступ к информации стал элементарным — в условиях открытости интернета, интереса к демонстрации своей частной жизни и наблюдения за чужой частной жизнью в блогосфере. Рядовой человек заимел инструменты документирования — всем доступны средства видео- и фотофиксации, и очень часто даже наша частная жизнь документируется помимо нашего на то соизволения. Блог — в известном смысле это документальный фильм о самом себе. С одной стороны, ценность единичного документа как свидетельства растет, а с другой стороны, падает — если учитывать, что копии реальности производятся в промышленных объемах.

На одной из лабораторий по документальному театру — в центре «Мемориал» — режиссер Женя Беркович сделала спектакль по стенограмме судилища над Иосифом Бродским. На первый показ пришла известный филолог Елена Вигдорова. Дрожащими руками она показала аудитории первоисточник: тетрадочку, которую унесла из зала суда ее родственница Фрида Вигдорова. Этот документ был обретен и сохранен под страхом нового суда. Писательница, оставившая нам это жуткое свидетельство эпохи, рисковала собственной свободой. Ценность обретенного таким образом документа повышалась в сотни раз: это реликвия, это едва ли не священный предмет в житии гонимого поэта. Какова ценность документа в ситуации, когда фиксация реальности не представляет собой сложную задачу, но документ по-прежнему востребован?

Интерес к документу в современной культурной реальности — прерогатива не только театра. Это как мировой тренд, так и мультивидовой. Массовая культура сегодня в большей степени заряжена на то, чтобы уводить читателя и зрителя в потусторонние, нездешние миры, творить вторичную реальность. Кроме всего прочего, очевидна и цель любого тоталитаризма: увести человека в неведомые галлюциногенные миры, оторвать его от тягот повседневности и предложить вместо реальности пафосные духоподъемные мифы. Если целью манипуляций массмедиа становится эскапизм, то целью поисковой культуры должно стать изучение повседневности, здешности. Тем более что представляется технологически бессмысленным для театра конкурировать с мощью «Аватара» и ему подобных явлений массовой культуры. Театру в данном случае можно только отступить.

В кино это, безусловно, влияние Ларса фон Триера и его доктрины «Догма», когда интерес к реальности реализуется через метод съемки художественного фильма методами кинодокументалистики: долгие проходы, дрожащая кинокамера, затяжные планы, непрофессиональные артисты, существующие в безусловном пространстве. Эта техника породила жанр «докуфикшен», — имитацию документального кино в качестве самопародии. Так, в Испании был снят в 1997 году фотофильм «Спутник» (реж. Жоан Фонткуберта) — история советского космонавта Ивана Источникова, который пропал в космосе в 1960-х и информация о котором была «заморожена» советскими секретными службами. В имитацию поверили, что едва не вызвало дипломатический скандал. Российский режиссер Алексей Федорченко свой дебютный фильм «Первые в космосе» также снимает как ироничную имитацию документалистики. Якобы еще до Второй мировой войны существовал секретный проект полета в космос, который окончился неудачей, и все сведения о нем были тщательно скрыты. Теперь, в 2000-х, журналисты якобы восстанавливают картину реальности: существуют случайные свидетели, случайно выжившие космонавты, находятся несмытые кинопленки, о проекте говорят видные ученые и т. д. На Венецианском кинофестивале в 2005 году фильму верят и вручают премию как лучшему документальному кино.

С опытов американского поэта Эзры Паунда начинается жанр документальной поэзии (docupoetry) — вклейки документальных текстов в поэтическую строку, использование и осмысление обретенных в нехудожественной реальности текстов. Есть случаи, когда подобные поэтические тексты публиковались в научных исследовательских журналах, становились формой гражданской критики общественных институций, казенного дегуманизированного языка. При этом самой сложной задачей документальной поэзии становится проблема конфликта между объективностью документа и неотъемлемым наличием субъективного авторского начала в поэтической строфе.

Для современной музыки характерны формы, синтезирующие дигитальные звуки и аутентичные формы симфонизма с включением индустриальных и бытовых шумов, звуков мобильных телефонов, вертолетов, пылесосов и проч. Музыкальные инструменты используются для того, чтобы извлекать из них нехарактерные звуки: перетирание струн, стук по обечайке, деформация механизма рояля.

Галерейная культура также предполагает внедрение реальности в композицию: перформанс, инсталляция, прием ready made — инкрустация реальных предметов внутрь музейного объекта, сопоставление уникального артефакта и изготовленного серийно объекта «из повседневности». Наконец, существенной эстетикой новейшего искусства становится бионика или социобионика — футурологическая фантазия на темы гармонического синтеза органики и механики, вживления в тело человека продолжающих его (тело) механических приспособлений, которые знаменуют новый этап механизации, роботизации человеческого существования.

В научном книжном мире важным трендом оказывается републикаторство с обильным научным комментарием, сбор документов, не подвергающихся авторскому осмыслению, а предполагающих активное соучастие читателя. Например, ученый-театровед Владислав Иванов с соратниками совершенствует жанр книги-летописи жизни и творчества — в данном случае Евгения Вахтангова. Вместо хронологии фактов мы видим хронологию всех существующих документов о режиссере. Обильный научный комментарий, не претендующий на интерпретацию, толкование, но дающий исчерпывающую фактическую информацию, позволяет читателю сформировать свой собственный роман или научную биографию Вахтангова через осмысление собранных документов.

Парадокс документального театра в его сегодняшнем состоянии — это наличие очень важной этической позиции, которую должен обрести художник в процессе создания документального спектакля. Об этике современный театр задумывается, действительно, не часто, но именно в феномене докудрамы эстетически и этически оправдан и необходим разговор об ограничении средств выразительности, о нормативах подхода к объекту изучения.

Почти все тренды новейшего театра связаны с явлениями синтеза, с наращиванием и напластованием приемов театра, примагничивания самых разнообразных, невмененных театру техник из смежных антропологических практик. Документальный