Драма памяти. Очерки истории российской драматургии, 1950–2010-е - Павел Андреевич Руднев

Пьесы повествуют о поколении людей, живущих на съемных квартирах. Пьесы о людях, переживающих ипотеку как социальное зло. Россия постсоветская — страна бесконечной миграции. В Россию ездят на заработки граждане бывших союзных республик, оказавшихся в нищете. Внутри России существует серьезная миграция как следствие чудовищной централизации: из внутренней части — в столицы, из столиц — на Запад, из маленьких городов — в большие. Мало кто удовлетворен и доволен жизнью здесь и сейчас, Россия вся словно живет «на чемоданах». В поисках лучшей жизни человек обречен оставлять родовые гнезда, бросать отчий дом, прощаться навсегда с детством (процесс, уже описанный нами в связи с Гришковцом: потеря дома тождественна потере детства и потере страны детства). В связи с потерей дома и волей к бесконечной миграции герой современности ощущает бесприютность, скитальчество, временность жизни, временность пребывания на Земле как духовную катастрофу. Грех, патология эскапизма скрывает неудовлетворенность сегодняшним днем, здешностью. Герой всегда разворачивается в будущее, видя только там, в пространстве, где нас нет, перспективу. Потеря родового гнезда означает необратимость разрыва с прошлым. У героев есть только неопределенное будущее, постоянно уплывающий, ускользающий горизонт желаний. Если у Булгакова был бег от прошлого, то здесь мы видим бег за будущим, который не позволяет разглядеть настоящего.

В пьесе Светланы Баженовой «В душе хороший человек» (2014) говорится о ситуации съемной квартиры — модели жизни как сериала, а именно ситкома. В ситкоме каждая новая серия обнуляет память героев, они остаются со своими родовыми, природными качествами, но не имеют памяти о предыдущих приключениях. Ситком можно смотреть с любой серии, а не последовательно. В пьесе каждая новая съемная квартира воспринимается как обнуление. Перемещаясь из квартиры в квартиру, герои пишут жизнь на черновик, зная, что возможно любое моральное допущение: если жизнь — ситком, то с каждой новой серией можно забывать о содеянном в прошлом.

Потеря родительского дома — это социально-историческая болезнь, присущая именно России. Дом — форма привязанности человека к земле и к истории. Дом — накопитель памяти. В традиционном доме одновременно сосуществуют различные бытовые, исторические пласты: с нами уже нет наших родственников, но дом накапливает память о них в виде бытовых предметов, принадлежавших нашим предкам и как бы «намагниченных» памятью о них. В финале фильма Андрея Тарковского «Ностальгия» отчий дом — родовое гнездо (приземистый деревянный домик) — помещен внутрь огромных полуразрушенных монастырских стен где-то в Италии. Дом — реализация памяти, и Тарковский говорит о прямой связи чувства Родины с домом и о переживании дома как «родового гнезда» культуры: отчий дом напоминает и о колыбели христианской цивилизации, о руинах католической базилики, так и о руинах античности. Италия как общее родовое гнездо для всех христианских народов, и уже словно сама вечность хранит маленький земной домик в российской глуши.

В России потеря дома становится социальной проблемой в связи с тем, что мы постоянно обнуляемся, наша история постоянно переписывается, каждая новая эпоха (будь то петровские реформы, никонианство, октябрьский переворот или крушение Советского Союза) заставляет зачеркнуть старину, память о прошлом. Социальные катаклизмы и доминирование государства над частной жизнью постоянно отнимают исторический и материальный слой у населения (войны, экспроприация имущества, раскулачивание, ссылки, нищета, голод и проч.). Мы никак не можем накопить память: сравните, например, европейские города, где на одной площади могут уживаться постройки различных веков, с российскими, где эти слои памяти сохраняются не с такой бережливостью. Культурный слой тонкий. Все это дает основание для переживания потери дома как потери истории, как беспамятства. Слишком мало рукопожатий, слишком мало привязанностей. Дом для личной биографии есть олицетворение этих связей, а его отсутствие, потеря — разрыв пуповины с историей.

Посмотрите, как вымело из культуры деревенскую тему; последний всплеск интереса к деревне, к природе — это российские деревенщики 1960–1970-х, почвенное консервативное и антисоветское, антигосударственное явление, признававшее главной виной советского государства уничтожение деревенской культуры, хозяйства, воли к земле, привязанности к земле. С тех пор деревня нашу культуру не интересовала.

Женское молодое поколение 2010-х говорит в пьесах о том, что всех сорвало с земли, все оказались в постсоветском пространстве беженцами, причем как русское, русскоязычное население, так и нерусское и даже не русскоязычное. Женщина на потерю дома реагирует сильнее, ярче, чем мужчина: ощущения от потери земли, якоря у женщины болезненнее. В ряде пьес («Бесконечный апрель» Пулинович и «Моя старость» Сапуриной) квартира становится героем пьесы (там одновременно живут люди разных поколений, являющиеся как призраки своим потомкам). Это уже было в пьесе Арбузова «Мой бедный Марат», где тоже звучала тема войны как крушения памяти: Лика сжигает прошлое Марата, и они оба словно начинают человечество заново, с нуля. В пьесах «Ба» Юлии Тупикиной и «Язычники» Анны Яблонской прошлое в виде бабушек, нагрянувших в квартиры потомков, является как возмездие за забытье прошлого. Как укор вневременности существования молодежи. И как закон для беззаконного хаотического неструктурированного существования современных людей.

Во многом, разумеется, эта проблема — автобиографична для драматургов, по большей части людей провинции, мигрантов и аутсайдеров в современном обществе, в котором драматургия — занятие малопрестижное и малооплачиваемое. Но характерно, что потеря дома и миграция как социальная и духовная проблема характерны также и для драматургии и спектаклей, посвященных трудовым мигрантам с Кавказа и из Средней Азии в Россию. Этот феномен — одна из ярких примет театра 2010-х: тут и спектакли Театра. doc «Узбек» Талгата Баталова, и «Акын-опера» Всеволода Лисовского; тут и пьеса «Хач» Ульяны Гицаревой, а также целый цикл пьес о казахах в России Олжаса Жанайдарова: «Беруши», «Магазин», «Джут». В этих произведениях миграция предстает как духовная катастрофа, Москва — как крепостной ад для гастарбайтеров; в них говорится о колоссальном социальном расслоении общества, о межнациональной и межконфессиональной розни. Шовинизм, ксенофобия, обострение национального вопроса заставляют вспомнить о контексте спектакля Театра. doc «Война молдаван за картонную коробку» (2003), где впервые говорилось о том, что не замечаемая официальной культурой миграционная проблема в будущем станет почвой для колоссальной социальной катастрофы. Если Европа ощущает вину за все постколониальные синдромы и поэтому принимает у себя беженцев и мигрантов, то России чувство вины еще неведомо. Мы по-прежнему относимся к трудовым мигрантам из Средней Азии с великодержавным шовинизмом и используем их рабский труд, не осознавая, что еще несколько десятилетий назад мы были социально равны, у нас были общие страна и память, общие детские впечатления. Их униженное постколониальное сознание рано или поздно взорвется, и театр уже начинает заговаривать