Пьесы болгарских писателей - Орлин Василев

В а н д а. Ну разумеется, ни к чему! Какая необходимость в намеках, если мы оба проституируем так явно?

Б о г д а н. Было бы не плохо, если бы ты выбирала выражения.

В а н д а. Какая душераздирающая деликатность. Непонятно, почему ты не проявляешь ее всегда. Например, когда за спиной Андрея ты так откровенно ухаживаешь за мной. И не только ухаживаешь…

Б о г д а н. Ну, в этом не только моя заслуга.

В а н д а. Подлец!

К р е с т а н (корчмарю). Твои часы правильные?

К о р ч м а р ь. До десяти часов правильные. А в десять мы закрываем.

А н н а. Вот и темень надвигается.

Б о р и с. Как всегда, в свое время.

Снаружи раздается выстрел.

К о р ч м а р ь. Кто это стреляет? (Подбегает к двери.) Ах, ты! Бежит, загородили ему путь… Эх, что ты будешь делать! Ха, еще раз! Мамочка, ну и агентов, вот чудеса-то! А, голубчик, дали тебе прикурить? Фу ты, и автомобиль. Всё — одна рыбка поймалась. Пока, счастливого пути, земля тебе пухом!

В а н д а. Из-за чего весь этот шум? Не орите!

К р е с т а н. Плащ.

К о р ч м а р ь. Пять левов.

К р е с т а н  расплачивается и выходит.

А н н а. «Три летучие мыши». Кажется, так называется эта корчма? Действительно, она похожа на пещеру, в которой прячутся летучие мыши.

Б о р и с. Я говорил тебе, что не было смысла приходить сюда.

А н н а. Был. Отныне и вовеки многие раскаялись бы, если бы заранее знали, какой смысл в том, что они делают. Иди заплати этому жирному негодяю. Я боюсь, что не выдержу и ударю его, если он приблизится ко мне. (Выходит.)

Б о г д а н. Ты не была такой, пока не решила, что Андрей единственный мужчина, достойный твоего внимания.

В а н д а (устало). Замолчи.

Б о г д а н. Я и тогда молчал, хотя мог бы помешать этому и постараться не заставать Андрея в том месте, на которое он вряд ли имеет право.

В а н д а. Не требуешь ли ты слишком высокую цену за свое молчание?

Б о г д а н. А почему ты не спрашиваешь о цене моих оскорбленных чувств?

В а н д а. Каких чувств?

Б о г д а н. Обыкновенных, человеческих.

В а н д а. Как вульгарно звучит у тебя даже это.

Б о г д а н. Я мог бы тебе продемонстрировать некую истинную вульгарность, которую ты упорно не желаешь замечать.

В а н д а. Если бы это было правдой, если бы была другая женщина, ты немедленно постарался бы сообщить мне об этом. И не только сказал бы, кто она, но и где она в данный момент находится. И я знаю, зачем бы ты это сделал.

Б о г д а н. Кто она — мне еще не известно. Но могу сказать тебе, где она.

В а н д а. Скажи!

Б о г д а н. В доме у Андрея. Если хочешь убедиться, что это правда, приди к ним сегодня вечером, в девять часов. Ведь у тебя есть ключ, верно? От восьми до десяти госпожа Василева в больнице, а Андрей, конечно, будет внизу. Ты пройдешь по черной лестнице на второй этаж. На втором этаже есть только одна дверь, ведущая в спальню. Она там, запомни это, Ванда! Никто не должен тебя видеть. Если ты не будешь достаточно осторожна, если кто-нибудь тебя заметит хоть краем глаза, ты навеки потеряешь Андрея, и, может быть, не только в переносном смысле этого слова.

В а н д а. Я не понимаю тебя.

Б о г д а н. Я буду ждать тебя в конторе… Попозже.

Входит  А н д р е й.

А н д р е й. Конечно, я опять опоздал. (Садится.)

Б о г д а н (с иронией). Не может быть…

В а н д а. Почему ты такой замученный, Андрей?

А н д р е й. Ах, оставь. Сегодня мать едва не подпалила дом своими электрическими приспособлениями.

Б о г д а н. Нужно было позвать Павла. Это по его части.

А н д р е й. Его нет нигде. Ты не встречал его?

Б о г д а н. Пока нет.

В а н д а. В сущности, чем занимается этот ваш Павел?

А н д р е й. О, он, по его собственному выражению, дает людям свет.

Б о г д а н. Опасное занятие.

В а н д а. Почему не пьешь, Андрей?

А н д р е й. Не хочу. Не пойти ли нам отсюда?

Б о г д а н. Попозже здесь бывает интереснее.

А н д р е й. Я с сегодняшнего дня начинаю интересоваться совершенно неинтересными вещами.

В а н д а. Что с тобой, Андрей?

Б о г д а н. Впрочем, мне тоже пора уходить. Мой старик попросил меня встретиться вечером с каким-то типом, который хочет поступить на службу на нашу фабрику. Нужно поговорить с ним и доложить отцу. Ну, какой из меня делец! Я даже имени запомнить не могу. Крестан Русев, или Крыстев? Погодите, я же записал где-то. А, вот, есть! Крестан Крыстев. В семь тридцать в конторе.

Темнота.

Высвечивается надпись: «Камера смертников».

П а в е л. Ты знаешь, что все для тебя будет кончено, как только двери этой камеры закроются за тобой. Знаешь, что никогда не пройти тебе по той извилистой дорожке, что потонула в фиолетовой тени боярышника. Знаешь, что слова, которые дрожали на твоих губах в бескрайние ночи, не будут сказаны никогда. Знаешь, верно? Тогда о чем же ты жалеешь? Не жалеешь? Неправда, Павка. Неправда. Ты жалеешь, и еще как…

Ты говоришь себе: «Нет этой дорожки, нет, она не существует, и слова не существуют»… Ты лжешь. И слова и дорожка существуют, они есть. Дорожка вьется через боярышник, и она, быть может, пройдет здесь и будет слушать эти слова, которые ей скажет кто-то другой. Другой. Ты и это знаешь, правда? Выбрось из головы, немедленно выбрось трусливое «может быть». Это жалкое утешение, Павел. Или ты уже не можешь обойтись без утешения? Пусть на ее дорожку падают фиолетовые тени боярышника, пусть от чьих-то слов ей станет теплей и светлей. Пусть. Пусть вечно журчит ручей, заброшенный среди опавших листьев и все-таки живой. Пусть обжигает быстрая холодная струя… Нет, не думай о воде. Именно о воде не надо думать.

Что говорят сейчас обо мне? Неужели говорят? Неужели чьи-то губы строго скажут «бессмысленная жертва»? Я знаю, что ты этого не скажешь. Ты уже поняла, что я не мог поступить иначе. Я видел ясно, как время твое истекало, как оно сжималось, словно шагреневая кожа, и мне захотелось отдать тебе свое время, которое положено было мне. Погляди на меня, и ты поймешь, что не было у меня другой цели… Скверно, ох как скверно, Павка, ты начинаешь бредить. Погляди на меня. Не правда ли, великолепное зрелище, особенно сейчас, — тебя так разукрасили… Нужно было бы хоть месяц полечить тебя компрессами со студеной водой, водой, покрытой корочкой льда…

Погоди, помнишь — однажды мама заперла тебя за какую-то провинность в чулан. Страшно было, правда? Темно и страшно. И одиноко. И это было самое страшное, верно? Понимаешь, те, кто запер тебя здесь, тоже хотели, чтобы тебе было страшно одиноко. Они хотят внушить тебе, что, кроме этого одиночества, ничего не существует, ничего. Они не