Пьесы болгарских писателей - Орлин Василев

знают, что эта стена заговорит с тобой голосом Кольки, а завтра заговорит с кем-то твоим голосом, а потом заговорит голосом этого другого и будет говорить до тех пор, пока мерзкая тайна предательства не будет раскрыта.

Тонкий луч света проникает через расщелину в двери и падает на стену. Маленькое пятно света. Сначала оно дрожит, колеблется, потом успокаивается, теплое и нежное, как протянутая человеческая ладонь.

Спокойно, спокойно, тихо. Слушай стену, она говорит сейчас. (Читает.) Крес… Крес…тан… Крес…тан… пред… а… т… е… ль… Под…писы…ва…ю… кровью… Коль…ка… (Вконец измученный, опускается на пол.)

Дверь открывается, и в камеру входит  н е и з в е с т н ы й — это может быть и  Б о г д а н, и  п о л и ц е й с к и й  а г е н т, и один из завсегдатаев «Трех летучих мышей», а может быть, и один из тех смутных образов, что посещают человека в минуты, когда все его чувства превращены в одну огромную боль. Пришедший освещает Павла карманным фонарем и начинает насвистывать «Вы жертвою пали».

П а в е л. Не свисти, гад ползучий!

Н е и з в е с т н ы й. Извини, я не предполагал, что ты слышишь меня. Но ты действительно — блестящая иллюстрация вашего погребального марша.

П а в е л. Ошибаешься. Я еще жив и всегда буду в тысячу раз более живым, чем ты.

Н е и з в е с т н ы й. Ах да. «Тот, кто падет в бою за свободу, тот не умрет» — так, кажется, писал ваш Христо Ботев? Удивительно, ей-богу… Вы, коммунисты, должны бы быть самыми большими реалистами, а в сущности, вы — самые неисправимые романтики.

П а в е л. На твоем месте я бы поостерегся внезапной пули и больше об этом бы думал. А ты, реалист, ругаешь нас, что мы не желаем марать руки о таких, как ты.

Н е и з в е с т н ы й. За свои руки ты можешь быть абсолютно спокоен. Они останутся чистыми. В этом можешь быть уверен. (Улыбается.)

П а в е л. Ты тоже можешь быть уверен, что ненависть, которая наполнит дуло револьвера, когда с тобой рассчитаются, будет и моей ненавистью.

Н е и з в е с т н ы й. Учту — действительно в ненависти есть нечто бессмертное. Но какая тебе от этого польза, если ты уже будешь приобщен к тем странным и непонятным явлениям, которые люди для собственного утешения называют вечностью.

П а в е л. Все ты врешь! Всегда, когда перед человеком встанет выбор между предательством и верностью и он выберет верность, — я буду жить в его подвиге, а ты будешь умирать с каждым предателем. Ты и сейчас уже труп.

Н е и з в е с т н ы й. Я не удивился бы, если бы ты оказался прав. По все-таки согласись, что это, скорее, вопрос точки зрения.

П а в е л. На какую точку зрения может стать труп? Только на точку зрения разложения, смрада.

Н е и з в е с т н ы й. Тебе бы следовало понять, что мы с тобой находимся вне сферы мелких обид и ничтожных намерений, вне сферы, так сказать, всего обыденного. И как ни абсурдно, — именно это уничтожает разницу между нами. Может быть, поэтому я решаюсь открыть тебе страшную тайну. Слушай, мне абсолютно, до ужаса ясно, что все, что окружает меня, мертво… И я сам. Тебе я могу в том признаться. Какие же тайны могут быть между мертвецами? Тебя мучает жажда, да?

П а в е л. Хочешь свалить меня неожиданным ударом?

Н е и з в е с т н ы й. Неужели так трудно усвоить, что всяким банальным понятиям нет места в царстве мертвых? (Подает Павлу чашку с водой.) Пей, не бойся. Вода без соли.

П а в е л. Ты сам дай мне. Твои коллеги решили, что руки мне больше не понадобятся, и раздавили мне их…

Неизвестный подносит чашку к губам Павла. Тот жадно пьет.

Н е и з в е с т н ы й. Здесь очень душно. (Приоткрывает дверь камеры.) И темно. (Включает полный свет ручного фонаря.)

П а в е л. Еще один миг жизни. Глоток воды, струя чистого воздуха, луч света — и все; время твое истекает…

Н е и з в е с т н ы й. Действительно, время истекает. Нужно ли говорить, что у тебя еще есть возможность остановить его?

П а в е л. Не стоит. У меня болят губы, когда мне приходится улыбаться.

Н е и з в е с т н ы й. Жаль… Я ничего не могу больше для тебя сделать?

П а в е л. Можешь.

Н е и з в е с т н ы й. Говори.

П а в е л. Ты можешь отнести письмо моей матери.

Н е и з в е с т н ы й. Да? Это я мог бы. Это я могу. (Достает бумагу и ручку.) Вот возьми. Ах да… твои руки.

П а в е л. Пиши… «Милая мама, пришел и мой черед. Горько мне за тебя, мама. Очень мало времени находим мы, сыновья, для наших матерей. А потом жалеем, но поздно. Мама, когда тебе будет очень тяжко, пойди к матери Кольки. Она тоже потеряла сына. Я знаю, ей не станет легче даже тогда, когда ты скажешь ей, что Колька до конца исполнил свой долг. И тебе не будет легче, когда ты узнаешь то же самое обо мне. Но мы ничего другого не можем оставить после себя, кроме до конца исполненного долга. Если кто-нибудь спросит обо мне, скажи, что сердце мое и все, что в нем, осталось неизменным до последней минуты. Подписываю кровью…».

Н е и з в е с т н ы й. «Подписываю кровью»…

П а в е л. Дай. (Окровавленными руками берет бумагу.)

Н е и з в е с т н ы й. Что ты делаешь?

П а в е л. Подписываюсь. Удивляешься, почему я начертил крест? Да ведь я ничего другого не могу сделать такими руками. Ничего другого… Ничего. (Затихает.)

Неизвестный освещает Павла фонарем и долго глядит на него. Забирает письмо и идет к двери. В свете отворенной двери появляется  п о л и ц е й с к и й.

Н е и з в е с т н ы й. Нужно найти способ передать это письмо его матери.

П о л и ц е й с к и й. Я не понимаю вас… Передать матери?

Н е и з в е с т н ы й. Да. И передать немедленно.

П о л и ц е й с к и й. Я сделаю это.

Н е и з в е с т н ы й. Чтоб успокоить муки твоей полицейской совести, я скажу тебе, что никто не мешает тебе вытащить из его мамаши все, что она прочтет между строк письма. А его не мучайте больше.

П о л и ц е й с к и й. Но тогда он не имеет права занимать эту камеру. Нельзя ли его перевести куда-нибудь?..

Н е и з в е с т н ы й. Можно. Нечего твоим головорезам устраивать здесь цирк. С ним и без того кончено.

П а в е л. Врешь, все ты врешь, призрак! Не кончено! У меня еще есть силы встретиться со смертью!

З а н а в е с.

КАРТИНА ПЯТАЯ

В комнате Андрея  Е л е н а  и  А н н а.

Е л е н а. Анна, не кажется ли вам, что сегодня здесь удивительно тихо. Куда делся Павел? Или я не должна вас спрашивать?

Анна молчит.

Может быть, он…

А н н а. Не спрашивайте меня ни о чем, госпожа Василева, прошу вас.

Е л е н а. Все вещи на своих местах. Книги, портьеры, ваза с цветами… Годами этот порядок не нарушался. Он не нарушен и сейчас. Все так же из окна виден балкон напротив… Нелепо… Чудовищно и нелепо…

А н н а. Однажды в квартиру, где я была, нагрянула полиция. Я едва успела убежать на чердак, как услышала топот на лестнице. В это время на чердачное окно сели голуби. Двое.