Гамлет. Хоббит или Туда и назад - Джон Рональд Руэл Толкин

– демона – вооружило на брань против человека? Не зависть ли? В зависти явно изобличил себя богоборец, когда вознегодовал на Бога за щедрые дары Его человеку, но отомстил человеку, потому что не мог мстить Богу» (Святитель Василий Великий, Беседы, 11).

Главный предмет зависти Яго – любовь Отелло и Дездемоны. Ее он и старается разрушить. Каким образом? Убеждая Отелло во всесилии пошлости. Логика, которую он предлагает мавру, такова: девушки любят красивых обходительных молодых людей из своего круга, Отелло всеми этими характеристиками не обладает, значит, Дездемона будет любить не его, а Кассио.

И мавр с этой пошлой логикой соглашается. А в ней-то и заключен дьявол. В принятии этой пошлой логики и выражается безумие и трагедия Отелло.

Шекспир и Достоевский

Значение крупного писателя еще и в том, что он помогает нам понять своих предшественников. Достоевский прямо упоминает Отелло в романе «Братья Карамазовы» в авторском рассуждении о ревности (3.8.III), отталкиваясь от пушкинского «Отелло не ревнив, он доверчив». Но коллизия, аналогичная коллизии Отелло и Яго, содержится в разговоре Ивана Карамазова с чертом.

Повторю, Яго нащупывает уязвимое место Отелло – его неверие в длительность своего любовного счастья. Навязывая Отелло пошлую логику, он провоцирует его безумие. Причем самим Яго движут вовсе не те пошлые мотивы, которые он хочет внедрить в головы окружающих. Им движет зависть к человеческому счастью. Поэтому он вовсе не мелкий бес, а принявший его обличье Сатана.

Подобным образом устроены и взаимоотношения Ивана Карамазова и черта, причем важное место в них занимает мотив пошлости.

В разговоре с Иваном черт вспоминает о написанной Карамазовым «Легенде о Великом Инквизиторе». В обращенной к Христу речи Великий Инквизитор отрицает наличие у человека высоких мотивов, что совпадает с нашим определением пошлости: «Говорю Тебе, что нет у человека заботы мучительнее, как найти того, кому бы передать поскорее тот дар свободы, с которым это несчастное существо рождается… ты судил о людях слишком высоко человек слабее и ниже создан, чем Ты о нем думал!.. Он слаб и подл».

То есть призрак пошлости уже присутствует в сознании Ивана. В эту точку и бьет черт: «Он хитер, животно хитер, он знал, чем взбесить меня – Это он говорит, он, а он это знает: "Ты идешь совершить подвиг добродетели, а в добродетель-то и не веришь – вот что тебя злит и мучит, вот отчего ты такой мстительный… тебе хочется, чтоб они тебя похвалили"».

Иван сознает, что черт использует его слабые места: «Ты воплощение меня самого, только одной, впрочем, моей стороны моих мыслей и чувств, только самых гадких и глупых всё, что ни есть глупого в природе моей, давно уже пережитого, перемолотого в уме моем, отброшенного, как падаль, – ты мне же подносишь как какую-то новость!»

Сознает Иван также, что эти слабые точки – это пошлые мотивы, а ля Великий Инквизитор: «– Только всё скверные мои мысли берешь, а главное – глупые. Ты глуп и пошл».

О том, что бьет в слабые места Ивана, говорит и сам черт: «Фома поверил не потому, что увидел воскресшего Христа, а потому, что еще прежде желал поверить».

Это совпадает с тем, что я говорил об Отелло: подсознательно он хотел поверить в неверность Дездемоны.

Как и в случае Отелло, черт появляется на пороге безумия Ивана: Иван «сидел на диване и чувствовал головокружение. Он чувствовал, что болен и бессилен Минутами мерещилось ему, что как будто он бредит. Но не болезнь занимала его всего более».

«Ты ложь, ты болезнь моя, ты призрак», – обращается он к черту.

(Напомню, что Отелло падает в обморок, не в силах вынести своих сомнений).

Иван считает, что черт пошл и мелок: «Он просто черт, дрянной, мелкий черт».

Причем, как и Яго, пошлый взгляд черт излагает и на любовь, рассказывая о красотке, которая не могла отказать первому встречному, поскольку «это доставляет ему такое удовольствие, а мне так мало труда!»

Однако сам же черт дает понять Ивану – за пошлыми разговорами как раз и скрывается Сатана: «Воистину ты злишься на меня за то, что я не явился тебе как-нибудь в красном сиянии, «гремя и блистая», с опаленными крыльями как, дескать, к такому великому человеку мог войти такой пошлый черт?»

Возвращаясь к началу нашего разговора, подчеркну: как и Отелло у Шекспира, Иван вовсе не простак, а один из наиболее интеллектуальных персонажей романа. Что, возможно, и делает его, как и Отелло, более уязвимым для дьявольских козней.

Итак, в романе Достоевского отозвался основной мотив шекспировского «Отелло». Разговор Ивана Карамазова с чертом раскрывает характер отношений Отелло и Яго. Подобный диалог с великим предшественником – один из основных источников развития человеческой культуры. Поэтому и надо возвращаться к классикам.

Переводы избранных сонетов У. Шекспира

с нападками на коллег в комментариях

В основном, анализируются переводы Модеста Чайковского (1850–1916), Самуила Маршака (1887–1964), Александра Финкеля (1899–1968) и Игоря Фрадкина (1929), которые считаются одними из самых авторитетных переводчиков сонетов Шекспира. Переводы Чайковского, Маршака и Финкеля приведены в интернете по адресу https://engshop.ru /sonety-shekspir-na_anglieskom. Фрадкин цитируется по Уильям Шекспир. Сонеты в переводах Игоря Фрадкина, СПб.: Деан, 2003. Ссылки на упоминаемые переводы других переводчиков – в самих комментариях.

Сонет 2

Твой лоб возьмут в осаду сорок зим,

траншеи вырыв средь его полян —

на смену юным цветникам твоим

придет дрожащий на ветру бурьян.

И, если спросят, где твоя краса,

сокровище твоих цветущих лет,

не говори «она ушла в глаза» —

позором будет жалкий твой ответ.

Нет, лучший есть доход от красоты:

– Твой сын прекрасен, радуйся отец!

Судебный иск им закрываешь ты,

с долгами расплатившись наконец.

Под старость ты помолодеешь вновь:

согреет кровь тебе родная кровь.

Один А.Финкель сохраняет характерную для Шекспира «военную» метафору: на лбу твоем траншей пророют ряд.

У М.Чайковского траншеи исчезают, осаждающие зачем-то действуют, изрыв красу твоей роскошной нивы.

С. Маршак заменяет яркую метафору на банальное когда твое чело избороздят глубокими следами сорок зим.

У И.Фрадкина: на теле – поле брани – рвов нароют. Шекспир так глубоко не заглядывал.

Tottered weed – шатающийся бурьян – Маршак, Финкель и Фрадкин выбрасывают совсем, а Модест Чайковский заменяет на крапиву, неуклюже ввернув про лицо:

блеск его, теперь неотразим,

Представится тогда мрачней крапивы.

Чайковский, Маршак и Финкель не решаются вставить