Гамлет. Хоббит или Туда и назад - Джон Рональд Руэл Толкин

то применение его к Отелло вовсе не доказывает, что он чернокожий: одно дело черный, как смоль, а другое – от горя и забот он стал черным.

Вот Яго спешит обрадовать отца Дездемоны:

старый черный баран

покрывает вашу белую овечку (1,1,94) – здесь и далее в неоговоренных случаях перевод мой

(an old black ram

Is tupping your white ewe).

Однако из этого чернокожесть Отелло следует не более, чем из фразы черного кобеля не отмоешь добела, которую, как правило, применяют вовсе не к чернокожим.

(Вот отец Дездемоны упрекает Отелло, что его дочь сбежала:

to the sooty bosom

Of such a thing as thou (1, 2, 85–86).

Это sooty bosom, однако, можно перевести как на твою закопченую грудь, что вполне соответствует смуглому мавру).

Далее Шекспир неоднократно использует словесную игру со словами fair (честный/ светлый, белокурый/ прекрасный) и black (злой/ черный, смуглый/ безобразный).

Дож, выслушав историю любви Отелло и Дездемоны и оправдывая их, говорит отцу новобрачной: Your son-in-law is far more fair than black (1,3,290). Фразу можно трактовать как твой зять скорее честен, чем злонамерен, а можно – твой зять, скорее белокурый, чем черный/смуглый. Очевидно, что в описанной ситуации дож имел в виду первую трактовку, а намек на вторую присутствует как элемент словесной игры.

Точно такая же пара слов fair – black присутствует в концовке 147 сонета Шекспира:

For I have sworn thee fair, and thought thee bright,

Who art as black as hell, as dark as night

(Я клялся и думал, что ты чиста/светла,

а ты зла/черна, как ад, и темна, как ночь).

Но на основании этих строк мы ведь не будем делать вывод, что у предмета воздыханий Шекспира черная кожа. Лучше вспомним смуглую леди сонетов.

Такая же словесная игра содержится и в разговоре Яго и Дездемоны:

IAGO

If she be fair and wise, fairness and wit,

The one’s for use, the other useth it.

DESDEMONA.

Well praised! How if she be black and witty?

IAGO.

If she be black, and thereto have a wit,

She’ll find a white that shall her blackness fit (2,1,129–133)

(Яго

Если она прекрасна и мудра, красива и смышлена,

от первого ей прок, второе же использует первое.

Дездемона

Да, похвалил! А если безобразна и смышлена?

Яго

Коль безобразна, но есть смекалка,

получит непорочность/белого,

что подойдет ее безобразности).

В первых двух строках речь идет о том, что умная женщина использует свою красоту – fair (fairness). Красоте в последних трех строках противопоставляются black и blackness. Логично, согласно Шмидту, интерпретировать их как ugly – безобразие. Добавляя же слово white, Яго создает еще одну пару противостоящих смыслов: черный/смуглый – белый, уже, очевидно, с намеком на темный цвет кожи мавра. Однако это лишь намек, которым Яго хочет зародить у Дездемоны сомнения в ее выборе.

А в следующий раз Яго говорит Кассио, что собирается произнести перед кипрской знатью тост за здоровье Отелло: to the health of black Othello (2,3,32). Слово black, исходя из общих намерений Яго, он употребляет, чтобы намекнуть Кассио, что Дездемона и Отелло – не пара. Поэтому под black он, очевидно, подразумевает безобразный, маскируя это за якобы указанием на цвет кожи – черный или же смуглый.

А вот сам Отелло размышляет о причинах возможной неверности Дездемоны:

Haply, for I am black

And have not those soft parts of conversation

That chamberers have, or for I am declined

Into the vale of years – yet that’s not much —

She’s gone (3,3,263–267)

(Наверно оттого, что я мрачен

и не веду сладких разговоров,

как модники в дамских покоях, иль оттого, что я схожу

в низину лет – хотя пока не слишком —

я потерял ее).

I am black тут соседствует с не веду сладких разговоров, поэтому логично перевести фразу как я мрачен, считая значение черный/смуглый обертоном словесной игры. Так же, как в следующем месте из «Ромео и Джульеты»:

Мрачным и зловещим кажется мне его настроение (1,1, 147)

(Black and portentous must this humour prove).

Тут Шекспир использует свой частый прием – употребляет подряд два синонима: black and portentous.

Подобный прием – begrimed and black – присутствует и в следующей фразе Отелло, где он говорит о последствиях мнимой измены:

Her name, that was as fresh

As Dian’s visage, is now begrimed and black

As mine own face (3,3, 386–388)

(Ее имя, что было свежим, Как лик Дианы, теперь запятнаномрачно и безобразномрачно, Как мое лицо).

Begrimed Лексикон А.Шмидта толкует как soil, то есть загрязненный, запятнанный, приводя пример из «Похищения Лукреции» (1381): begrimed with sweat (в поту). Конечно, о черноте в строке «Похищения…» речь не идет. В Словах Шекспира есть близкое к begrimed выражение grim-visaged, которое толкуется как with stern face, то есть суровое, жестокое лицо. Здесь тоже ничего черного не предполагается. Поэтому во фразе Отелло, так же, как в «Похищении…», begrimed и black – синонимы: либо запятнанное (изменой) и мрачное лицо, либо замаранное и безобразное. Тем более что слову black противостоит здесь fresh, то есть чистый или свежий.

Мы перебрали все употребления слова black по отношению к Отелло и они, скорее, опровергли, чем подтвердили тезис о черном цвете лица Отелло.

Какой жеребец Отелло?

– Допустим, – продолжит сомневаться читатель, – но отчего тогда Яго называет Отелло берберским (или варварским) жеребцом – a Barbary horse (1,1, 113)?

Если Отелло – жеребец берберский, то можно отметить, что наиболее обоснованная версия происхождения берберской породы – от испанских скакунов. Получается явная аналогия с мавром испанского происхождения.

Но если Barbary – это варварский? Вот и у Чинтио: «Правители Венеции, услыхав о жестокости, проявленной варваром по отношению к их согражданке, приказали схватить мавра на Кипре и привезти его в Венецию».

Но у европейских сочинителей мавры – это сарацины, а сарацины – это варвары. То есть мавры – это варвары.

Вот, к примеру, Прокопий Кесарийский: «Впрочем об этом и о том, что было совершено мидийцами, сарацинами, склавинами, антами и другими варварами мной рассказано в предшествующих книгах» (Тайная история, глава XI).

Вот житие св. великомученика Георгия: «когда сарацины овладели сирийским городом Рамеллиею, несколько этих варваров…».

А чтобы убедиться, что испанские мавры – это сарацины, откроем «Песнь о Роланде».

Вот правитель Сарагоссы мавр Марсилий:

Не сдали только Сарагосу мавры.

Марсилий-нехристь там царит всевластно

Чтит Магомета, Аполлона славит (I).

А далее его называют сарацином:

Ты, сарацин