Гамлет. Хоббит или Туда и назад - Джон Рональд Руэл Толкин

Сгуби, со злобою судьбы объединясь,

не прибегай последней из гостей.

И если я смогу спастись от бед,

с их арьергардом ты не добивай потом.

Вслед ночи ветреной дождем в рассвет

уже решенный не оттягивай разгром.

Не объявляйся всех злосчастий позади,

когда удары мелких дрязг слабы.

Нет, первою атакой приходи,

чтоб сразу оценил я мощь судьбы.

В сравненьи с тем, что ты расстанешься со мной,

все остальное не покажется бедой.

В четвертой строке стоит and do not drop in for an after-loss. Слова Шекспира (Den Cristal, Ben Cristal, Shakespeare`s Words, Penguin books, 2004) дают для drop значение come casually (мимоходом), что совпадает с современным значением drop in – забежать к кому-нибудь. Такая прозаичность в известных мне переводах, конечно, устраняется. Финкель выбрасывает это drop in совсем. Чайковский, Маршак и Фрадкин преобразовывают его в просто drop. Тогда все выглядит гораздо «поэтичней»: но медленной отравой не томи у Чайковского и но только не последней каплей горя у Маршака. Фрадкин же делает из капли грозу.

В переводах этого сонета, которые мне известны, военная лексика присутствует в гораздо меньшей степени, чем в оригинале. Подсказка же при переводе – слово rearward, то есть арьергард. Соответственно, и overthrow следует переводить, как разгром, а the onset – как первую атаку. И тогда лирический герой сонета предстанет перед нами полководцем, а не юнцом или неврастеником, переживающим, как у Маршака, что весь мир со мной в раздоре.

Сонет 91

Кто славен знатностью, а кто – талантом,

богатством кто, кто – сильными руками,

кто тем, что модным вырядился франтом,

а кто – борзыми, гончими и жеребцами.

По нраву каждый выберет себе забаву,

ее сильней других забав ценя.

Но я не дорожу всем этим, право,

есть кое-что получше у меня.

Твоя любовь – удача большая, чем знатный род,

она почетней, чем богатая одежда.

И больше радости, чем гончие с борзыми, принесет.

Я ей кичусь своих собратьев между.

Но я несчастен тем, что от меня уйдя,

несчастней всех ты сделаешь меня.

При переводе часто возникает проблема: надо оценить, насколько ироничен тот или иной текст. Зачастую это непросто. Вот кто-то говорит: «Я просто счастлив!» Он, действительно, счастлив или хочет сказать «тоже мне счастье»? Как правило, переводчик должен решить это на свой страх и риск.

Я бы предложил следующий критерий: надо посмотреть, как будет лучше с художественной точки зрения.

Вот и тут все играет значительно ярче, если герой иронизирует над собой, сравнивая свою любовь то с увлечением модными шмотками, то с владением охотничьей сворой. (Заметьте, не с раем и т. п.)

Да и то сказать, неужели можно серьезно принимать фразу of more delight than hawks and horses be (от твоей любви больше восторгов, чем от соколиной и конной охоты – буквально, от соколов и коней)? А если это иронично, то иронично и все остальное.

В известных мне переводах, в частности в переводе Самуила Маршака, ирония практически отсутствует и герой рассуждает на полном серьезе, а переводчик, возможно, и не чувствует, насколько комично что конь и пес и сокол перед нею?! т. е. перед любовью. Разве что долю иронии можно уловить в соответствующем месте у М. Чайковского: охотничьей потехи веселее.

У Фрадкина комичность фразы заслоняется введением короны, которая вещь, что и говорить, нешуточная:

Твоя любовь желаннее корон,

Коней, собак иль пышного наряда.

Корона же эта одолжена, вероятно, у Маршака, поскольку у Шекспира ее нет и в помине – он-то понимал, над чем ему можно иронизировать, а над чем – нет.

Переводчики, дружно идя за Маршаком, приписывают герою меркантильность – он-де боится стать бедным. Между тем, wretched можно, конечно, перевести как бедный, но только не в смысле безденежный, но несчастный. Чтобы убедиться, достаточно заглянуть в Лексикон Шекспира Александра Шмидта – при толковании шекспировского wretched нет ничего похожего на безденежный. Мы же вместо шекспировского героя получаем мелкобуржуазного жлоба.

Ну и в конце было бы не грех постараться отразить шекспировское двойное wretched.

Сонет 92

В пожизненное мне отписана владенье,

себя похитить можешь в день любой

и нищим сделать этим преступленьем —

ведь от твоей любви доход весь мой.

Зато теперь я не боюсь невзгод,

тех, от которых я усну навек —

ведь лучше будет мне любой исход,

чем вечно караулить твой побег.

Не будешь ты меня терзать лукаво,

зависеть от каприза я не буду впредь:

есть у меня теперь прямое право

любить счастливо, в счастье умереть.

Ведь клякса на контракт посажена большая,

твою припрятав ложь, и я о ней не знаю!

Вильям наш Шекспир писал свои сонеты в полемике с распространенной в его времена «поэтичностью». Как правило, наши переводчики переводят его именно в духе этой «поэтичности». Получается бессмыслица, в лучшем случае полная банальность. Вот и все известные мне переводы 92-го сонета представляют собой набор, что называется, общепоэтических слов.

Между тем, на протяжении всего сонета Шекспир проводит развернутую метафору: любовные или супружеские отношения как исполнение контракта. Шекспир сразу вводит слово assurd, которое относится исключительно к деловой лексике: в данном случае for term of life assurd – это пожизненная страховка. Следовательно, и life will stay надо трактовать как жить за счет, а title – как документ, удостоверяющий право. Если речь идет о подписанном контракте, то естественное значение blot – это клякса, которая скрывает важный пункт. Шекспир постоянно играет на синонимах, подходящих как для деловой лексики, так и для любовной. Полностью передать в переводе эту игру сложно, однако, если убрать отсылки к деловой лексике, то останется одна бессмысленная «поэтичность», о которой я упомянул вначале.

Сонет 97

Год убежал! Да это же зима —

разлука, моя милая, с тобой!

Меня пробрал мороз, повсюду тьма,

лишь старичок-декабрь сверкает наготой.

Да, вместо лета – мне сезон такой,

где осень, раздобревшая, как груша,

несет в утробе плод весны живой,

как скорбная вдова по смерти мужа.

Год с безотцовщины богатым урожаем,

с сиротским приношением вдовицы.

А лету