Гамлет. Хоббит или Туда и назад - Джон Рональд Руэл Толкин

ты далеко и замолчали птицы.

А нет – так это было б мрачное веселье:

как вьюги свист, звучали бы их трели.

Конечно, такое шекспировское безобразие, как old December’s bareness (голый старичок Декабрь), в «поэтический» текст допускать нельзя. Поэтому у Маршака пустой декабрь царил вокруг! Царил – то есть понятно, что не голый, а одетый. Правда, Финкель добавляет к нему еще и нагой – получился декабрь, пустынный и нагой! Но без всяких старичков – вероятно, нагой, как Аполлон. Уходит, пожалуй, самый яркий образ сонета.

Сонет 116

Да будут браки верных душ благословенны.

Не стройте им помех. Любовью не назвать

то, что меняется, когда приходят перемены,

то, что бежит, лишь позовут сбежать.

Любовь – ориентир, его не сдвинут никогда

ни ветры буйные, ни бурная волна,

для кораблей всех – путеводная звезда,

чья мощь не ведома, лишь высота важна.

Любовь не обмануть, хоть розовые губки со щеками —

как компас выгнутый, что с курса сбил суда.

Любовь не мерится часами иль годами

и выдержит до Страшного суда.

А если это ложь и я тому порукой был —

не я писал, никто на свете не любил.

116 сонет Шекспира – это «морской» сонет. Развернутый образ, проходящий сквозь все стихотворение – любовь как мореплавание. Конечно же, Шекспир не может не обставить этот образ яркими деталями, говорящими, что он разбирается в мореплавании. Переводчики же разобраться не удосужились, считая, что всякие там конкретные детали – непоэтическое это дело. Хотя именно в них оригинальность произведения, то есть как раз его поэтичность. Переводчики же считают, что поэтичность – это пустые мелодичные разглагольствования о вечности любви.

Они даже первую, полностью прозрачную строфу не могут перевести вслед за автором в части описанных там действий. Ну не могут и все.

Вместо

love is not love

Which alters when it alteration finds,

Or bends with the remover to remove

(любовь – не любовь,

если она меняется, когда обнаруживаются перемены,

или послушна, когда кто-то уводит ее за собой)

чего только нет:

Может ли измена

Любви безмерной положить конец?

Любовь не знает убыли и тлена (С.Маршак);

Когда она при каждом колебанье

То исчезает, то приходит вновь (М.Чайковский);

Когда она покорна всем ветрам

Иль отступает, видя наступленье (А.Финкель);

Не допущу, чтоб Зло Любовь ломало:

У той Любви не должно быть конца,

Что рождена для вечного начала! (И.Фрадкин).

Все это – маловразумительная, но «высокопоэтическая» отсебятина.

Из морской темы вышеупомянутым переводчикам не удалось выкинуть только слово звезда. Зато они добавили маяк (которого нет у Шекспира), потому что маяк— как звезда, что, согласитесь, вполне «поэтично», хотя и полностью банально.

(Все же отмечу, что строки

It is the star to every wand’ring bark,

Whose worth’s unknown, although his heighth be taken

можно, в принципе, перевести двумя способами, в зависимости от того, к звезде или к барку отнести местоимение whoose (чье).

Если к звезде, то heighth – ее высота над горизонтом, помогающая определить местоположение судна. Тогда worth следует перевести по аналогии с Earths’-worth star (звезда, массой с Землю) или Suns’ worth of light (излучение как у Солнца), то есть как звезду с неопределенными параметрами.

Если whoose относится к барку, то heighth – это высота мачты, которая и определяет, с какого расстояния становится возможным разглядеть из-за горизонта с ее верхушки свет маяка. Тогда перевод соответствующей строфы будет выглядеть так:

Любовь – маяк несокрушимый на скале:

и в бурю и в грозу— он выстоит всегда.

Его увидят, как звезду, на каждом корабле,

чья не важна цена, лишь – мачты высота.

Однако слова ever-fixd mark (навсегда установленный знак) говорят о том, что Шекспир имеет в виду не маяк, а звезду).

Напрочь вылетел и компас, который цветом своего полюса сравнивается с алыми девичьими губками. Компас этот ведет не туда, куда надо, поскольку стал, как девичьи губки, изогнутым.

В конце все указанные переводчики, кроме Фрадкина, демонстрируют полную неспособность поверить в самооговор Шекспира. – Как это он сам может быть подтверждением лживости своих же слов о прочности любви: «If this be error and upon me proved»? Уберем-ка мы лучше это с глаз долой, а то какой пример можем подать читателю?

И то правда.

Сонет 130

Глаза любовницы на звезды не похожи.

Коралл красней гораздо этих губ

и снег белее этой серой кожи,

а завиток волос, как проволока, груб.

Цвет алый розы я видал когда-то —

тут шансы щек твоих совсем плохи,

а если говорить об ароматах,

то тело пахнет хуже, чем духи.

Твоя занятна болтовня живая,

но музыка стройней, чем голос твой.

Как шествует богиня, я не знаю,

а ты идешь неровной мостовой.

Но, милая, ты так же несравненна,

как те, кому враньем набили цену.

Шекспир, как часто у него бывает, пародирует «поэтичности» любовной лирики своего времени, поэтому пишет откровенно грубо. Гораздо грубее, чем в считающемся классическим переводе Самуила Маршака. Маршак, по существу, сближает свой перевод с теми произведениями, которые пародирует Шекспир, просто добавляя к «поэтической» лексике частицу «не».

Так грубоватое mistress, которое в этом контексте уместно перевести как любовница, Маршак просто выбрасывает. Вместо серо-бурых грудей, как у Шекспира (her breasts are dun), появляется не белоснежна плеч открытых кожа. Шекспир употребляет по отношению к дыханию героини слово reeks, что означает дурной запах или даже вонь, а Маршак заводит речь про фиалки:

А тело пахнет так, как пахнет тело,

Не как фиалки нежной лепесток.

А далее уже полная отсебятина Маршака, характеризующая его представления о поэтичности – такие же, как те, что пародировал Шекспир:

Ты не найдешь в ней совершенных линий,

Особенного света на челе.

P.S. Владимир Высоцкий, похоже, перепародировал пародию Шекспира в своей «Нинке»:

– Она ж хрипит,

она же грязная,

И глаз подбит,

и ноги разные,

Всегда одета,

как уборщица

– Плевать на это —

очень хочется.

Все говорят, что не красавица,

А мне такие больше нравятся.

Ну что ж такого, что наводчица?