Жена лейтенанта Коломбо - Татьяна Владимировна Москвина

Мария. Ты нам хотела рассказать про своё какое-то открытие.

Татьяна. Да! Внимание, господа! Открытие моё лежало на поверхности — я внимательно прочитала томик писем Антона, который ты, Маша, подготовила. И вот, в раннем письме к брату Александру, наш господин пишет следующее… Вы можете потом проверить, а я перескажу своими словами, как поняла. Итак, рассуждает Антон Павлович, закончилась ли эволюция человека? И да, и нет. В отношении мужчин, пожалуй, закончилась. А вот с женщинами вопрос открыт. Скорее всего, эволюция женщин продолжается. Если сегодня женщины — дуры, и среди них нет гениев, это вовсе не значит, что завтра они не станут все сплошь умными и не подадутся в гении. И наша задача — уверен юный Антон — помочь эволюции!

Ольга. Помочь эволюции?

Татьяна. Именно! Задача прогрессивных мужчин — активно воспитывать женщин, подталкивать их к прогрессу, к развитию, к идеалу.

Мария. В чём тут открытие? Это с шестидесятых годов так повелось, женский вопрос…

Татьяна. Да никакой не женский вопрос, а личное изобретение Антона. Он изобретал эту будущую женщину. Он нас изучал. Он нас воспитывал. Он подгонял эволюцию! Сам лично. Поэтому столько связей с интеллигентными женщинами, столько возни с молодыми писательницами, с актрисами, с художницами, столько писем и добрых советов. Он гнал нас к своему идеалу — не поодиночке, а целой толпой!

Ольга. Но позвольте, Татьяна Львовна, когда мы повстречались с Антоном, моё развитие уже полностью завершилось, я была зрелой женщиной.

Татьяна. Да, тут таилась трагическая ловушка.

Ольга. Может быть, будем выбирать выражения?

Татьяна. Без обид, Ольга Леонардовна, я совсем о другом. Вы великолепны, вы обворожительны, вы уже тогда были на свой лад идеальной чеховской женщиной. Но вот в чём вопрос. Антон нуждался в жене…

Мария. Антон не нуждался в жене. Если не иметь в виду вашу несносную постель, о которой вы постоянно толкуете и которая не так уж много значения имеет в жизни интеллигентного человека, то я, я, я — я была его женой! Я полностью разделяла его жизнь. Никто не посмеет сказать, что это было не так.

Ольга. Маша… Уф… Ты… для тебя постель, может быть… но люди… мужчины… да и вообще люди…

Татьяна. Да, Маша, ты неправа. Антон хотел семью.

Мария. У него была семья!

Татьяна. Ах вот как. Хорошо, давайте начистоту. Антон был ещё мальчиком, когда вся его семья — папаша с мамашей, со всеми братьями и сестрой села ему на шею. До своей смерти Антон содержал эту семью — заботился о крыше над головой, о еде, об одежде, о плате за учение, и даже взрослым своим братьям одалживал бесконечно денег. Это притом, что ни папаша, ни мамаша никогда не читали его сочинений и не ведали, что там Антон царапает на бумаге. Этот адский хомут Антон волок годами, десятилетиями, лишь изредка, в письмах друзьям, вырывались у него краткие стоны. Он полностью обеспечивал всех вас и лично вас, Мария Павловна. И просто не мог позволить себе завести собственную семью, потому что все силы, всё время, все заработки — сжирали вы, родственники.

Ольга. Но, Татьяна Львовна, это был его личный выбор.

Татьяна. Какой личный выбор, если никто из этой жадной своры не работал и не собирался работать?

Ольга. Он их любил.

Татьяна. Он их любил! А они — они любили его? Конец восьмидесятых годов, у него уже горлом хлещет кровь, а они знать ничего не хотят, как будто не понимают, от какой такой болезни кровь идёт горлом! Ах, Антоша, ах, сходи к врачу. К какому врачу идти врачу… А не лучше ли вам пойти потрудиться, чтобы Антоша ваш хоть на месяц-два передохнул от своей домашней каторги. До чего дошло — он на каторгу настоящую отправился, на Сахалин, чтобы из своего проклятого дома убежать!

Мария. Вот ты что, оказывается, про нас думала всё это время…

Татьяна. Теперь про жену.

Ольга. Вот только не надо меня попрекать театром и Немировичем-Данченко. Это скучно, Татьяна Львовна…

Татьяна. Вас как раз упрекать-то и не в чем. Вы прекрасны, Ольга Леонардовна. Горе в том, что Антону нужна была жена, а он женился на актрисе. Ему была нужна обыкновенная добрая женщина, которой не коснулась никакая эволюция, дура набитая, мышь серая. Но чтоб она любила одного Антона, служила — одному Антону. А он напоролся на свой идеал! Изящная, умная, талантливая, образованная, одевается превосходно, письма пишет мастерски, и притом — страстная, живая… Никакой пошлости, никаких сцен ревности, вы что… Всё, конец эволюции, чего ещё желать! Желать больше нечего… Да только эта идеальная женщина — не твоя. Она свободна, она сама по себе. Она венец эволюции: свободный прекрасный человек. То есть не жена и не мать.

Ольга. Много ты знаешь, что нужно было Антону. Может, ему и надо было, как ты выражаешься, напороться на свой идеал…

Татьяна. Откровенно говоря, я думаю, Антону лучше всего было бы жить с Левитаном.

Ольга (смеётся). С Левитаном! А что, не лишено…

Мария. Как это — с Левитаном, в каком смысле — с Левитаном? О Господи, как язык повернулся…

Ольга. Татьяна, вы — человек несемейный, в семейных делах не разбираетесь, и ваши мнения вам надо было оставить при себе. Ну, представьте, вас бы услышал Антон… «Сели на шею», «жадная свора»… что за кухонный разговор. Вы извинитесь перед Машей, ладно? И закончим обед.

Мария. Я… в себя прихожу понемножку… Ох ты, сердце куда-то упало… Не выношу грубости… как можно — вот так… о моих любимых людях… Ведь это из жизней, из душ человеческих клубок, разве можно его давить сапогом? Ты, посторонний человек, смеешь говорить о моём брате, о моей матери, о моём отце… а если я начну…

Татьяна. Да говори сколько угодно. Нет, Маша, если честно, ты что, никакой вины за семьёй не признаёшь? Это не вы Антона уморили, нет? А вы, Ольга?

Ольга. Я… я не разбираюсь в болезнях. Я думала, он ещё поживёт… Я… такое моё устройство — вся повёрнута в жизнь и не чувствую ничего, что от смерти. Я была до последних минут уверена, что Антон выздоровеет. Честное слово. Я бы никогда не повезла его в Баденвейлер, если бы знала, что это конец, никогда.

Татьяна. Все знали, а вы — нет?

Ольга. Понимаете, я такой рождена… Да, представьте себе, все знают, а я нет, кругом