Жена лейтенанта Коломбо - Татьяна Владимировна Москвина

несчастье… кровотечение, потом операция… Антон меня утешал — ещё, писал, собака моя, родишь немчиков… Ничего не вышло. А кругом все хихикали. «Опозорилась наша Ольга, от такого человека не удержала!»

Татьяна. Я никогда не была беременна. Для чего? Кто мог у меня родиться?

Мария. Я… хорошо, признаюсь. Все мои романы были… невинны. Я не могла решиться… Я то, что называют «старая дева».

Ольга. Я так и думала, Машенька…

Татьяна. С точки зрения природы, мы три урода.

Мария. Ты говоришь об этом с непонятным для меня удовольствием, Таня.

Ольга. Так ей нравится быть уродом, ты что, не понимаешь, она же — Сирано де Бержерак!

Татьяна. Какая ты умная, Ольга Леонардовна. Я всегда была немножко влюблена в тебя, чуть-чуть. Ты из тех некрасивых женщин, что держатся как красавицы, и все им верят, а это удивительней красоты. Могучая и ясная-ясная вера в себя… Да, я счастливый, осознающий сам себя урод, потому что я — поэт… Непризнанный, неизвестный поэт! Полвека я пишу под псевдонимами — Ростан, Гюго, Кальдерон… Я лечу сквозь столетия, в одной руке у меня яд, в другой — шпага, и я влюблён в испанскую королеву!

Ольга (притоптывая ногой). «Хоть бы хрен — рубаха нова, и порвата — хоть бы хрен… Хоть бы хрен — девчонки любят, и не любят — хоть бы хрен…»

Мария. Это что такое, Оля?

Ольга. Вдруг захотелось чего-нибудь русского. А мы ужинать будем или так посидим, ещё поговорим, не наговорились…

Татьяна. Где вам понять меня… Тридцать лет я не публикую лучшие свои стихи. Сегодня Вера Инбер поэт, а я никто, так, толмачка-переводчица…

Ольга. Так давай, публикуй. Наверняка у тебя нет никакой крамолы в твоих стихах. Я уверена, Иосиф Виссарионович ничего не имеет против испанской королевы.

Татьяна. Умерла моя публика.

Ольга. Подумаешь, горе какое. И моя публика умерла. А я иду на сцену, играю для товарищей. Может, из этих брёвен тоже со временем выйдут какие-нибудь… буратины. Они на меня смотрят в священном ужасе — жена Чехова! Всё равно, что жена Пушкина…

Мария. И на меня смотрят в ужасе. Я — привыкла… Я — домовой… Я навечно слилась с этими стенами, с этими стульями, с этими картинами, и мне кажется, если я уеду отсюда — то просто-напросто растворюсь в воздухе. И никто не заметит… шуршала мышка и перестала…

Ольга. Смешно, Маша! Всю жизнь ты вертела всеми как хотела, настоящая была командирша, фашисты — и те испугались тебя, дощечки в доме не тронули… Живёшь, можно сказать, в собственном доме на казённых харчах, и на что-то жалуешься! Спасибо Антону, всем выписал с того света охранную грамоту, но и у тебя, Маша, характер уж точно не мышиный.

Мария. Почему я живу?

Татьяна. Все мы живём, пока Бог смерти не дал, и ничего мы в этом не поймём, и не надо нам понимать. Я скоро буду там…

Ольга. Где — там?

Татьяна. Надеюсь там, где Антон.

Ольга. Кланяйся ему. Скажи, и я скоро буду. Вот интересно себе представить: прибуду я на тот свет, найду Антона — оп-ля! А он с Ликой Мизиновой живёт. Какая, скажет, вы мне жена, гражданочка? Наши земные приключения здесь недействительны.

Татьяна (смеётся). И ведь скажет, ей-богу, скажет!

Мария. Он бывает здесь иногда, я его чувствую.

Татьяна. Что ты чувствуешь?

Мария. Тепло, свет… не наше тепло, не наш свет… не объяснишь… Он что-то говорит мне — не нашими словами… Я поняла только, что я не умру, пока не сделаю или не пойму что-то важное. Но — что?

Ольга. А я не умру, пока не кончится моя сила жизни.

Татьяна. Силища!

Ольга. Как это мудро устроено, что никто не знает своего часа. А то бы человек извёлся от ожидания.

Мария. Не надо ничего ждать… Сейчас нам ужин принесут.

Ольга. А к ужину что-нибудь… чтоб сон покрепче был?

Мария. Есть местное вино.

Ольга. Люблю местное вино!

Татьяна. Всё-то вы любите, Ольга Леонардовна…

Ольга. У меня правило: выпивать только в обществе, за столом, и чтобы еда была вкусная, а разговор — приятным. Тогда человек слегка пьян, обязательно весел и никогда не напивается…

Мария. Наш разговор показался тебе приятным?

Ольга. Конечно, приятно вспомнить молодость. Я имею в виду — первую молодость.

Мария. А сейчас у тебя примерно какая молодость по счёту?

Ольга. Примерно… девятая!

Женщины смеются.

Сцена четвёртая: «Ночь перед рассветом»

Входит Мария, со свечой в руке. Что-то ищет в шкафчике.

Мария. Голова моя, голова, зачем столько боли, кому это нужно… Две таблетки не помогли, ничего уже не помогает…

Появляется Татьяна.

Татьяна. Маша, ты не спишь?

Мария. Голова болит. Иди, Таня, не беспокойся, я привыкла, это почти каждый день… Иди спать.

Татьяна. Плохо сплю, с каждым днём всё хуже. «Гламисский тан зарезал сон, и больше тан кавдорский не будет спать, Макбет не будет спать…»

Мария. Это твой перевод?

Татьяна. Не мой, Пастернака. Меня попрекают отсебятиной, а у Бориса Леонидовича её в сто раз больше, и никаких упрёков.

Мария. Ты считаешь, твои переводы лучше пастернаковских?

Татьяна. Этого я не утверждаю. Но вот что очевидно: славу артиста, славу писателя и поэта создают женщины. Женщины — это толпа искусства, их восторг — это наши дрова, понимаешь? Так теперь сравни, сколько дров в печке у Пастернака и сколько — в моей… Шекспира он у меня отобрал навсегда.

Мария. Надеюсь, Ростана он переводить не будет. «Сирано де Бержерак» навечно твой…

Татьяна. Да! Ростан — это мой пропуск, моя охранная грамота, моя соломинка… Когда моё имя станет тонуть в пучине забвения, Ростан меня вытянет, спасёт!

Мария. Тебе это так важно?

Татьяна. У меня ничего нет, кроме моего имени.

Мария. У тебя красивое имя.

Татьяна. Я любила и отца, и маму, поэтому — взяла обе фамилии. И уже не меняла никогда. И на что менять? Выскочила от большого ума в шестнадцать лет за Лёню Мунштейна, так становиться Татьяной Мунштейн? Воображаю…

Мария. И Ольга сохранила девичью фамилию. Всегда гордилась, что она Книппер. Потом — гордилась, что она Книппер-Чехова… Одна я родилась просто Чеховой и умру просто Чеховой. А как же, Таня, ты говоришь — надо уже в юности понять, жена ты или не жена, а сама — в шестнадцать лет?

Татьяна. Да боже ж мой, разве ж это брак был. Это ж смех