Жена лейтенанта Коломбо - Татьяна Владимировна Москвина

Мария. Да зачем тогда?

Татьяна. А он влюбился! А мне — четырнадцать лет. Стихами завалил… Что я понимала?

Мария. Вот и не учи других, как жить, когда сама…

Татьяна. Человеку, который не жена по сути, женой ещё можно быть, если с юмором… Ну, игра такая, «я жена». Мать другое дело, с этим не шутят.

Появляется Ольга.

Ольга. О! Они тут полуночничают без меня!

Мария. Не спится, Оленька?

Ольга. Глупости, я сплю как бревно. Но мне теперь совершенно хватает пяти часов сна, и они закончились.

Мария. Как в молодости спалось! Голова на подушку, и мигом проваливаешься…

Татьяна. И никто этого в молодости не ценит, не понимает, какое это блаженство — крепкий сон, здоровые ноги, хорошее зрение…

Ольга. Добавь ещё нормальный слух и — нет запоров…

Татьяна. У меня никогда не было запоров, у меня склонность к… наоборот.

Мария. Ну хватит! Две старые ведьмы!

Татьяна. Три старые ведьмы, Машенька. Три ведьмы — как в «Макбете».

Ольга. Герой погиб — а ведьмы живы…

Татьяна. Символично…

Ольга. Маша, а у нас остался… бенедиктин?

Мария. Ладно, давай накрою… Ещё и сыр есть, и варенье… и лучше вино, а не этот бенедиктин… (Хлопочет.)

Татьяна. Помните, Ольга, у Чехова где-то такой пассаж… дескать, люди обедают, просто обедают, а в это время решаются их судьбы… это о драматургии…

Ольга. Помню, а вы это к чему? Наши с вами судьбы давно решены.

Татьяна. Здесь — да, а там?

Мария. Готова ночная закуска, прошу к столу.

Ольга. Там-там… там-там-там… Ничего не знаю про там-там-там…

Татьяна. Вы же христианка, как мы все — и ничего не знаете?

Ольга. Да никто не знает. Сказано: царство небесное, а как «там» что устроено? Ходят ли «там» трамваи, растёт ли инжир, есть ли «там» бенедиктин или хотя бы водка? Море — есть? Носят ли женщины платья? Театры — существуют?

Татьяна. Мне почему-то кажется, что существуют. Но — другие…

Ольга. Ну что ж, тогда поиграем в этих других. Тогда я согласна и на «там-там-там»…

Мария. Нам обещали встречу с родными. Мы встретим «там» всех, кого любили…

Татьяна. Не может быть, чтобы всех… Я и не хочу — всех…

Мария. Наверное, не всех, но — самых главных. Отца, маму…

Татьяна. Отца и маму — вот это хорошо…

Мария. Антона…

Ольга. Конечно, я рада буду встретить Антона. Я уверена, что он меня ни в чём не винит…

Татьяна. Ты учти, они «там» всё знают. Им видно.

Ольга. Брр… Нет, нет! Не мог деликатный Антон за мной подглядывать!

Татьяна. Очень нужно за тобой подглядывать. Твои шалости всегда были известны всей Москве.

Ольга. Как и ваши, Татьяна Львовна. Мы с вами на ты не переходили…

Мария. Это уж в Москве налажено! Мне стоило с Буниным — здесь, в Ялте! — посидеть вечерком, так наутро это обсуждала вся Москва… а мы просто разговаривали!

Ольга. Это ты зря.

Мария. Что — зря?

Ольга. Просто разговаривала. Девочки хвалили Бунина — характер, мол, тяжёлый, а мужчина исправный…

Мария. Какие ещё девочки!

Ольга. Ох, да ладно тебе. Ты одна, что ли, в мире девочка… Вот теперь ходи по дому и казни себя вечной думой — ах, если бы… Ах, если бы…

Мария. А тебе нечем казнить себя? У тебя нет своего «ах, если бы»? Ах, если бы я не заграбастала себе Антона…

Ольга. Если бы я не заграбастала себе Антона, не было бы ни «Трёх сестёр», ни «Вишнёвого сада». Он написал эти пьесы — для меня и моего театра.

Мария. Он бы и без тебя написал…

Татьяна. Не скажи, Машенька. Вернёмся к зиме девятьсот третьего года. Когда Антон здесь сидел в холоде и одиночестве и писал «Вишнёвый сад». Это он о себе писал, он сам был — вишнёвый сад, он знал, что всё прекрасное должно погибнуть, значит, и он, Антон Чехов, погибнет. Прекрасный и ненужный…

Ольга. Опять пошла романтическая драма…

Мария. Ненужный! Сотни тысяч поклонников… Вспомни, что было, когда он умер…

Татьяна. Это да. Это обязательно! Формулу русского успеха знаете? Талант, помноженный на труп.

Ольга. Какое мерзкое слово — труп… А вино, Машенька, неплохое. Не скажу — хорошее, но — неплохое. Интересное совпадение: ухудшение материального мира, очевидное в последние тридцать пять лет, совпало с моей… с моим… прибавлением возраста, так что я не понимаю — это от возраста притупились чувства и ощущения или в самом деле всё — дерьмо?

Татьяна. Слова «старость» в вашем словаре нет, я понимаю. Утешьтесь, Ольга Леонардовна: в самом деле всё дерьмо.

Мария. Ничего мы уже не решим, ни о чём не договоримся… «Ах, если бы…» Если бы папаша не разорился, мы остались бы в Таганроге, я вышла замуж за лавочника, а Антон стал, возможно, провинциальным врачом… Если бы… никакого нет «если бы»… Если бы Антон не умер, что, не было бы революции семнадцатого года? Гражданской войны не было бы? Товарища Сталина?

Татьяна. Кто его знает.

Ольга. Это уже не романтизм, а патология.

Татьяна. Да, я верю, что всё может зависеть от одного человека. Антон был страшно важен для России. Пока он был жив, он — и Лев Толстой, сохранялась… какая-то опора, какой-то нравственный скелет жизни…

Ольга. Не может один человек быть… фу, какое выражение… нравственным скелетом жизни, он не выдержит, он рухнет…

Татьяна. Он и рухнул… Настоящий герой… Вот, вздумал женщин воспитывать. Нас воспитаешь! Скажем, вы, интеллигентные дамы… Да, вы делаете вежливые лица, но как и положено злобным бабам, ненавидите меня и вдобавок друг друга, что, не так?

Мария. Я тебя, Таня, недолюбливаю, но уж ненависть — это чересчур…

Татьяна. А за что? Я в Москве живу как в пустыне! Вы, женщины моего поколения, прекрасно мне знакомые, вам трудно позвонить, спросить, как дела? Заживо меня хороните!

Ольга. Сама могла бы позвонить.

Татьяна. Не хочу!

Ольга. И я не хочу. И что это за дурацкие обвинения насчёт меня и Маши? Маша, конечно, ревновала, но потом…

Мария. Ты забываешь, что мы с тобой дружили ещё до твоего замужества. Я тебе доверяла. И вдруг такой удар в спину!

Ольга. Удар?

Мария. Поженились тайком, матери телеграмму прислали! Мне вообще никто ни слова не сказал! Украла Антона среди бела дня…

Ольга. Вам скажи, так не выберешься из вашей паутины.

Мария. Паутины?