Жена лейтенанта Коломбо - Татьяна Владимировна Москвина

Татьяна. Пожалуй, вы проживёте дольше всех нас…

Мария. Это самый трудный вопрос всей моей жизни.

Ольга. Ты о чём, Машенька?

Мария. То, что сказала эта извращённая женщина. Вопрос о моей вине. Она утверждала, что я никогда не работала, и это ложь. Я преподавала в гимназии несколько лет… Хорошо, я признаю, что вклад в обеспечение семьи у меня был мал. Но Антон никогда… Антон считал естественным… Это само собой подразумевалось — что работает Антон, а я распоряжаюсь домом. Я была как жена ему, а жену кто ж гонит из дома на работу? Я ни часу не проводила без дела. Большая квартира в Москве, имение в Мелихово, наконец, Ялта… Учтите, постоянные гости. У нас не было управляющих, я была управляющей, это разве не работа? Это квалифицированный труд, за него платят… Я не актриса, не писатель… У меня не было таланта. Ведь у меня не было таланта?

Ольга. Вообще все Чеховы талантливы. Как и все Книпперы…

Татьяна. Кто ж сейчас разберёт, был у тебя талант, Маша, или его не было? Чтобы это понять, надо работать. Способности у тебя были. А у кого их тогда не было?

Ольга. У Лики Мизиновой не было — причём, никаких.

Мария. Вся молодость — в нужде прошла. Куски сахара считала, луковицу из супа для папаши берегла — а то скандал, где мой лук, с утра до вечера ходят, стучат сапогами, пьют чай бесконечно, зимой вечный холод, отовсюду дует, и никуда не деться от этого быта, от ссор, мелких дрязг, и счета, счета, счета… Как растянуть пять рублей на неделю, поверит ли на слово лавочник, у которого пьяные братья наделали долгов, протянут ли башмаки ещё год… Это вся моя молодость, вся! Я порядочно стала одеваться, по своему вкусу, мне уже за тридцать было. А тебя послушать, я паразитка, попрыгунья какая-то… которая не заметила гения. Он сам гением себя не считал…

Татьяна. Да, не умел себя правильно преподнести Антон Павлович. Топнул бы ногой, сказал: кто я? И чтоб домашние все кланялись. А вы сами не могли догадаться, кто там рядом с вами… покашливает? Положим, мамаша неграмотная, с неё спроса нет, но ты, Маша?

Ольга. Вы тут не правы, Татьяна Львовна. При жизни масштаб писателя определить невозможно. Вспомните, что писали про Чехова критики — это большое спасибо скажи, если признают хоть какие-то способности, слово «талант» редко употребляли, а гений… Современники о современниках так не говорят. Пока жизнь не окаменела, не стала музеем восковых фигур, не разобрать, кто почём. Только про актёров всё понятно сразу, как там у Островского говорится — «Делает сборы, значит, талант». Меня вот публика признала моментально…

Мария. Он был мой брат, самый близкий человек, я любила его больше жизни, какая мне была разница, гений он или не гений?

Татьяна. Конечно, какая вам разница. Чехов писатель, и Боборыкин писатель, и Потапенко писатель…

Ольга. И Щепкина-Куперник писатель…

Татьяна. Я своё место знаю, Ольга Леонардовна, не надо иронизировать попусту. Я говорю лишь о том, что близкие Антона могли бы его поберечь как кормильца семьи и гениального человека. Для себя и для мира…

Ольга. И близкие Пушкина могли бы его поберечь, не правда ли? Смешно! Это живая жизнь, кто тут рассчитывает… Люди живут своими страстями… Вас послушать, так нам надо было непременно дотащить Антона до семнадцатого года, когда бы его благополучно шлёпнули комиссары.

Татьяна. Не шлёпнули, Ленин читал «Палату № 6», восхищался, да и Горький бы помог…

Ольга. Не представляю себе Антона в нашем красном кордебалете… Нет, он бы эмигрировал, конечно… О, был бы вариант, да… Получил бы Нобелевскую премию вместо Бунина… Жили бы в Париже…

Мария. Встречались с Ликой Мизиновой…

Ольга. О, нет, нет. И потом, как бы я бросила театр?

Мария. Антон всё в своей судьбе определял сам, у него была огромная воля, если он прожил свою жизнь с нами, то прожил её исключительно по своему желанию, и никаким посторонним лицам судить нас я бы не советовала. Зима девятьсот третьего года — да, на моей совести, я задержалась тогда в Москве. По причинам, простительным для любой молодой женщины! Приехала, как только смогла.

Ольга. Увлеклась Машенька… Закружилась…

Мария. А ты, свободная женщина, что ж ты сама не отправилась ухаживать за своим другом?

Татьяна. Я? С какой это стати? Он и не звал. И не тот я человек, чтобы ухаживать за больными…

Мария. Вот именно. Вы тоже хороши, подружки, это вы — попрыгуньи, он с вами возился, писать вас учил, помогал вам, а вы — что сделали вы для него? Ха-ха да хи-хи, обеды да пикники, приехали — да и уехали. Фотография на память: я и Чехов, отлично, можно сказать, пенсия на всю жизнь, «я дружила с Чеховым». Ты, дочь знаменитого киевского адвоката, подарила бы ему тысячу рублей, пусть отдохнёт, полечится. А? Не подарила?

Татьяна. Откуда у меня? Да, папа гремел, папа много зарабатывал, но у него было столько детей! Он сам шутил — «я от разных матерей нажил сорок дочерей…» Я переводить стала, чтобы хоть одеваться прилично. Я жила и живу собственным литературным трудом, какая тысяча рублей, ты что! Антон имения покупает, Антон по полгода в Ницце живёт, а полуслепая от бесконечных переводов Щепкина-Куперник ему должна тысячу рублей дарить на отдых?

Ольга. Почему-то у Антона никогда не было свободных денег.

Мария. Когда у Антона были свободные деньги, он строил школы для крестьянских детей. Даже тут, в Ялте, собирался основать лечебницу для учителей…

Ольга. Удивительный, конечно, был человек. Благотворительность, святое дело. Знаете, я совершенно к нему не способна. У меня бы ничего не вышло… В мире так много горя… неужели с какого-то одного человека будут строго спрашивать, если он… ну, не уменьшает этого горя, что ли, не умеет, не интересно ему, наконец! Помогать ближнему — я понимаю, ближний — это рядом, а каким-то неизвестным дальним… Мне кажется, даже и требовать такого от человека как-то странно. Антон построил на свои деньги четыре школы! Зачем? Сейчас, наверно, и брёвнышка не осталось от тех школ…

Мария. Но кто-то в них успел выучиться…

Ольга. И выученный ушёл на Гражданскую войну…

Татьяна. Да… может быть, это и к счастью, что Антон ничего этого не увидел.

Ольга. А ты