Гамлет. Хоббит или Туда и назад - Джон Рональд Руэл Толкин

В Туманные горы пора нам идти,

чтоб в древних пещерах и штольнях найти

волшебное светлое золото.

Всегда в подземельях, где тьма глубока,

как колокол, гномов звенела кирка,

и били без устали молоты.

И, зная заклятия, в старые дни

луч света искусно ловили они,

его заключив в самоцвет.

В меча рукоять, в ожерелье, в корону

звезду добавляли, и пламя дракона,

и лунный, и солнечный свет.

Из золота арфы и кубки – к веселью

умело ковали в своем подземелье,

от эльфов вдали и людей.

Под соснами песни звучали ночами,

костра подымалось вверх красное пламя,

и ветер гудел средь ветвей.

Однажды вдруг дол содрогнулся зеленый,

и гномы увидели ярость дракона,

погибель средь ясного дня.

И в пламени рушились крыши и шпили,

и гномы в чертоги свои отступили,

чтоб там умереть от огня.

В Туманные горы пора нам идти,

чтоб в древних пещерах и штольнях найти

волшебное светлое золото.

Всегда в подземельях, где тьма глубока,

как колокол, гномов звенела кирка,

и били без устали молоты.

Гномы всё пели, и Бильбо чувствовал, как проникает в него любовь к прекрасным изделиям – созданиям искусного труда и волшебства, ревнивая свирепая любовь, страсть, живущая в сердцах гномов. Что-то хватовское зашевелилось в нем, захотелось увидать высокие горы, услыхать шум сосен и водопадов, забраться глубоко в пещеры, вместо трости взяв с собой меч. Он посмотрел в окно. В темном небе над кронами деревьев светили звезды. Он подумал, что вот так же в темных пещерах сияют драгоценности гномов. Но тут в лесу за Водичкой взвился огонь – наверное, кто-то развел там костер – и Бильбо представил, как грозный дракон садится на их тихий Горб и сжигает своим пламенем все вокруг. Он вздрогнул и снова превратился в обычного господина Торбкинса из Торбова конца, что под Горбом. Его всего затрясло. Он встал, якобы для того, чтобы принести свет, а, на самом деле, чтобы, прикинувшись, что идет за светом, спрятаться в погребе среди пивных бочек и не показываться до тех пор, пока не уйдут все гномы. Но тут музыка и пение вдруг прекратились, и оказалось, что все смотрят на него поблескивающими в темноте глазами.

– Куда это ты собрался? – спросил Торин, интонацией показывая, что догадался про обе части замысла хоббита.

– Хочу принести огня, – ответил Бильбо извиняющимся тоном.

– Нам нравятся потемки, – хором сказали гномы. – Потемки для темных дел. До рассвета еще далеко.

– Конечно, конечно, – забормотал Бильбо и торопливо сел. Однако промахнулся и вместо стула опустился на каминную решетку, с грохотом опрокинув совок и кочергу.

– Тихо! – прикрикнул на него Гандальф. – Пусть скажет Торин.

И Торин заговорил:

– Гандальф, гномы и господин Торбкинс! Мы собрались в доме нашего друга и сообщника, выдающегося и бесстрашного хоббита – да не выпадет шерсть на его ногах! да славятся его пиво и вино!

Он сделал паузу для вдоха и для ответной благодарственной реплики со стороны хоббита, но Бильбо в полном замешательстве лишь беззвучно шевелил губами, пытаясь протестовать против «бесстрашного» и тем более против «сообщника».

Торин продолжил:

– Мы собрались, чтобы обсудить пути и подходы, замыслы, умыслы, инструменты и механизмы*. На рассвете мы отправимся в дальний поход, из которого некоторые, а, возможно, что и все (за исключением нашего друга и наставника хитромудрого волшебника Гандальфа) уже не вернутся. Это торжественная минута. Задача наша, я полагаю, известна каждому. Для высоко ценимого господина Торбкинса и, вероятно, одного или двух юных гномов (думаю, не ошибусь, если назову имена Фили и Кили) сложившаяся на данный момент ситуация, подозреваю, требует краткого пояснения…

Торин любил выражаться в подобной манере. Ведь он был очень важный гном и, с перерывами на вдохи, еще долго разглагольствовал бы о том, что все и так знали. Но его грубо оборвали – хоббит его речей не вынес. При словах «уже не вернутся» вопль стал пробиваться изнутри бедного Бильбо, и вскоре вырвался наружу, словно гудок выехавшего из туннеля поезда. Гномы, опрокинув стол, разом вскочили на ноги. Гандальф высек синий огонек на конце своего волшебного посоха, и вспышка озарила Бильбо, что стоял на коленях на коврике у камина и трясся, словно застывающее желе. Затем Бильбо плашмя рухнул на пол, снова и снова повторяя «удар молнии, удар молнии». И больше от него ничего нельзя было добиться. Поэтому они положили хоббита на диване в соседней комнате, поставили рядом питье и вернулись к своим темным делам.

– Впечатлительный малый, – сказал Гандальф, когда все снова расселись. – Подвержен курьезным припадкам, но он один из лучших, один из лучших – свиреп, как прижатый к стенке дракон.

Если вам доводилось видеть дракона, прижатого к стенке, то вы, конечно, понимаете, что это было поэтическое преувеличение, причем по отношению к любому хоббиту, даже к двоюродному прадеду Старины Хвата по имени Бычок, который был настолько огромен (для хоббита), что мог ездить на лошади. Он врубился в ряды гоблинов с Гороховой Горы в Битве на Зеленом поле и начисто снес своей деревянной клюкой голову королю гоблинов Гольфинбыку. Голова пролетела несколько десятков саженей и угодила прямо в заячью нору – таким образом, была выиграна битва и заодно изобретена игра в гольф.

Постепенно, однако, изнеженный потомок Бычка стал приходить в себя на своем диване. Немного спустя и пропустив внутрь глоток*, он, дрожа, подкрался к двери гостиной. И вот что услыхал.

Говорил Глоин:

– Хм! (или какой-нибудь другой вид фырканья наподобие этого). Думаете, дело ему по плечу? Может, он и свирепый, как уверяет Гандальф, только если он так же завизжит в решительную минуту, этого будет достаточно, чтобы проснулся дракон и все его родичи, и большинство из нас погибнет. Да и похоже это скорее на испуг, чем на ярость. Честно говоря, если бы не знак на входе, я бы подумал, что мы ошиблись дверью. Сомнения у меня появились, как только этот малыш, пыхтя, выкатился на порог. Он больше смахивает на лавочника, чем на грабителя.

На этих словах Бильбо открыл дверь и вошел. В нем взяла верх его хватовская половина. Он был согласен отправиться по маршруту без спальни и завтрака, лишь бы только его сочли свирепым. А это «малыш, пыхтя, выкатился на порог» его таким почти сделало. Как часто потом унаследованная от