Пьесы болгарских писателей - Орлин Василев

Сапоги. И сквозь грохот…

Шарманка наигрывает шварцвальдскую песенку…

И усталый голос старого еврея заученно предлагает: «Одно предсказание о будущем, господин… Разве не возьмете, господин?.. Недорого, господин…»

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Завывает ветер.

Г о л о с (тихо). Продается уголь… Крупный каменный уголь…

Сапоги. Стучат по замерзшей мостовой. Эхом отдаются от стен.

Г о л о с а. Хальт! — Стой!.. Стой!.. Кто-то бежит. Выстрелы.

Настраивают приемник. Голоса и звуки сталкиваются, перебивают друг друга, в эфире писк, вой, скрежет… Позывные.

Г о л о с  д и к т о р а. «Говорит Москва»… Помехи. «Говорит Москва».

В т о р о й  г о л о с (тихо). Опусти занавеску.

Г о л о с  д и к т о р а. «Коммюнике Главного командования Вооруженных Сил Советского Союза…»

Помехи. «…двадцать третьего января, благодаря объединенным действиям двадцать третьей гвардейской дивизии…» Помехи, «сорок первой дивизии и…» Помехи, «…после ожесточенных боев…» Писк радиопомех и вой ветра стихают. Кто-то играет на губной гармошке «Лили Марлен».

В т о р о й  г о л о с (тихо читает листовку). «Враг потерял более двух тысяч трехсот убитыми и ранеными. Взято в плен пять тысяч двести тридцать фашистских солдат и офицеров…»

Сапоги. Их ритм подчеркивают куплеты Душко Георгиева.

Свет.

В и т а н, подняв воротник полушубка, ждет около темной афишной будки. Среди пестрых киноафиш выделяется стандартное лицо, на голове каска, к губам приложен палец.

Идет фотограф бай Стефан, по прозвищу  К о с о й - Б о с о й, жалкий помятый человечек с огромной птичьей головой.

В и т а н. Добрый вечер.

Косой, вздрогнув, останавливается.

Здравствуй, это я.

Косой молчит. Подходит и ощупывает Витана — лихорадочно, молча, будто не уверен, что он живой. Потом отпрянул.

В и т а н (задерживает его руку). Отец…

К о с о й (хрипло). Отец — дорогое слово.

В и т а н (опомнился; усмехается). Благонравный отец пронзил своего порочного сына, притом довольно тупой сентенцией.

К о с о й. Что делаешь здесь?

В и т а н. Ждал тебя.

К о с о й. Вспомнил и обо мне?

В и т а н. Как видишь…

К о с о й. Где… ты… что с тобой случилось?..

В и т а н. Что может случиться? Месяц назад хотел прийти домой. Постучал в окно, но тебя не было.

К о с о й. Был и тебя видел.

В и т а н. А почему не открыл?

К о с о й. Я тебя… я тебя не узнал.

В и т а н. Врешь, старое пугало.

К о с о й (резко). Не узнал.

В и т а н (хрипло). Что хочешь этим сказать? Что вырвал меня из сердца?

К о с о й. Молчи…

В и т а н. А сейчас тебе хорошо, да? (Зло.) Один, как кукушка.

К о с о й (смотрит на измученное лицо сына; отчаянно). Я тебя… не мог… тебя узнать…

В и т а н. Да, конечно. Блудный сын пожелал вернуться, но забыл, что не та эпоха. (Подавленно.) И ты поверил, да?

К о с о й (задохнулся, топает ногой). Да, да, да, да. Конечно, не поверил… Не могу. А теперь иди. И пока все не поправишь, не поджидай меня, знать тебя не хочу, понял?.. В моем доме только одна дверь, и в нее я всегда входил с чистой совестью. (Съеживается, трогательный в своей страшной боли.) Горбатый и побитый, но с чистой совестью. Ждал, чтобы я сказал тебе это?.. Или уже ни к чему?

В и т а н. Эх, отец… (Хочет сказать еще что-то, но молча поворачивает и уходит.)

К о с о й (кричит ему вслед, просительно). Антончо… погоди… (Отчаянно и зло.) Погоди, еще не все. Ты спешишь? Смотри не опоздай. Иди, продавай кровь бедноты, да побольше, она ведь дешевая… Если мало продашь сиротской крови, то на белый хлеб не заработаешь, сукин сын… (Кашляет.) Да не забудь… (кашляет) черный хлеб (кашляет) отцовский… (Остался один.)

Доносится звук шарманки.

Постепенно весь напускной гнев Косого пропадает. Сгорбился… маленький, подавленный… Прислоняется к пестрой афишной стенке.

Проходит  ш а р м а н щ и к.

Ш а р м а н щ и к. Добрый вечер, господин.

Косой молчит.

Добрый вечер, господин. Продаю счастье.

К о с о й (с трудом). Счастье? В такое время?

Ш а р м а н щ и к. Комендантский час еще не настал, господин.

Косой молчит.

Может быть, возьмете одно предсказание? О будущем, господин…

К о с о й. Я?.. (Качает головой.)

Ш а р м а н щ и к. Как хотите… Спокойной ночи, господин. Спокойной ночи.

К о с о й. Подожди, а за другого… не за себя. За другого. Можно?

Ш а р м а н щ и к. Наверно, можно, господин… За два лева все можно, господин, это недорого.

К о с о й. А за сына? А? Счастье для сына. Есть у тебя?

Ш а р м а н щ и к. Для сына?.. Это не предусмотрено, господин…

К о с о й. На. (Дает ему деньги.)

Ш а р м а н щ и к. А билет?

К о с о й. Не нужно… Знаю я его. С пеленок знаю (Вглядывается в шарманщика.) А у тебя есть сын?

Ш а р м а н щ и к. Был, господин.

К о с о й. А у меня есть. Понимаешь?

Ш а р м а н щ и к. Дай бог, чтоб был жив и здоров, господин. Спокойной ночи, господин… (Уходит.)

К о с о й. Есть… И не знаю, куда он пошел.

Свет гаснет.

На губной гармонике играют «Лили Марлен».

Г о л о с (читает с трудом, по слогам). «…сто восемьдесят шесть орудий, двадцать девять танков, четыреста шестьдесят три ручных и станковых пулемета, а также весь обоз фашистского гарнизона…»

Вот это дали им… (Читает.) «Друзья, патриоты!..»

М о л о д о й  ж е н с к и й  г о л о с. Дай мне. (Читает звонко и взволнованно.) «Друзья, патриоты! Война вступила в последний, решительный этап. БРП(к) призывает вас: всеми силами саботируйте мероприятия продажного фашистского правительства. Будем достойны своей свободы. Смерть фашизму, свобода народу! Прочти и передай другому».

Сапоги. И сквозь грохот — тихий голос: «Продается уголь… Мешок крупного каменного угля… Без мелочи… Пожалуйста, можете проверить…»

Свет. Фотоателье «Леонардо да Винчи». Перегорожено на две части. Справа приемная, широкая, меблирована тремя старыми табуретками из зубоврачебного кабинета и разваливающимся от старости столиком. Стены облеплены цветными картинками из журналов, календарей; здесь репродукции и доски с фотографиями. Посреди приемной стоит огромный фотоаппарат, музейная редкость; треножник укреплен подпорками. В углу ателье ширма. На ней нарисован уродливый самолет со свастикой и летчик, выглядывающий из кабины. Вместо лица — дырка.

Левая часть ателье, которая должна быть центром этой сцены, — лаборатория. Грязная, рваная штора на двери, соединяющей обе части ателье, опущена. Свет синей лампы и жаровни озаряет лица  С е р а ф и м а  и  Л ю ц к а н а.

Приемная тоже отапливается жаровней с древесными углями. К о с о й  промывает снимки в широком тазу и налепливает их на стекло сушить. Время от времени в ходе разговора он что-то бормочет и напевает.

К о с о й. …В Еленкове взяли учителя и его старшую дочь… Говорили о реквизициях. (Напевает.) Эта получилась хорошо. Даже пуговки видно. (Стряхивает снимок.) У Косого плохих нет. В Липовце подожгли три дома. Один из них — Тино Субботы, помнишь его?

С е р а ф и м. Тот, что работал у нас на карьерах?

К о с о й. Он. Сказал мне один испольщик. Приходил сюда на базар. Иванчо. Слегка плешивый. Сфотографировал его. Плохо, говорит. Кричали отчаянно и малые и большие. Очень плохо, говорит.

С е р а ф и м. Если совсем плохо, то хуже уже не будет.

К о с о й. И я ему почти то же сказал. (Напевает, стряхивает снимок.) И этот получился.

С е р а ф и м. А во Врештице как?

К о с о й.