Флорентийская блудница - Лана Ланитова

– Нет… – медленно отвечал Владимир, глядя в синие глаза своей спутницы.

– Что ты на меня так смотришь? – игриво спросила она.

– Я удивляюсь тебе, прекрасная флорентийка…

– Чему именно?

– Судя по рассказу Джулиано, ты вовсе не была кроткой скромницей. Разделась донага и убежала в сад. Ночью?

– Об этом после. Именно тогда я впервые попала на вакханалию.

– Вот как? А как же ваши церковные законы?

– В каждом итальянце течет кровь его предков, живших до времен Христа. И дух свободы иногда сильнее, чем все нормы морали. Посмотрим, что было дальше?

– Пожалуй. Слушай, мне становится по-настоящему жаль твоего славного мастера. Что с ним станет?

– Ты всё увидишь сам, – она отставила бокал в сторону.

Взгляд синих глаз вновь сделался грустным и немного сосредоточенным.

– Закрой глаза, ибо сейчас ты увидишь чуть иные декорации и краски.

* * *

Прошло полтора года.

Яркая солнечная терраса богатой виллы скульптора Джулиано Конте теперь смотрелась иначе. На дворе стояла глубокая осень. Повяли розы, ирисы, георгины и все прочие цветы в роскошном саду. Зелень с деревьев давно облетела. Ветер гонял сухие пожелтевшие листья по широким дорожкам старого сада. Бугенвиллия уже давно отцвела. Поредели и ее зеленые ползущие заросли. Теперь они выглядели, словно рваная рогожа, покрывающая каменную кладку старого особняка. Лишь только свечки высоких кипарисов оставались такими же зелеными, как и летом.

Чернильные тучи висели так низко, что казалось, будто самая высокая башенка вот-вот провеет своим шпилем их пухлые бока, и на землю прольется печальный и холодный дождь. А впрочем, дождь уже и так начинал накрапывать.

Терраса выглядела особенно тоскливо. На каменном мозаичном полу проступили серые горошины дождевых капель, и число их стремительно росло. Порыв ветра подхватил старую пыль, сухие листья и обрывки желтой бумаги.

Исчезли вазоны с цветами. Был убран обеденный стол и прочая мебель. В углу, возле арки, осталось лишь несколько каменных бюстов и пустой белый постамент. Огромный кусок мрамора куда-то исчез.

Прислонившись спиной к стене, на широкой деревянной скамье, сидел какой-то одинокий человек в поношенной одежде. Большая шляпа с жидким пером была надвинута на самые глаза. Казалось, что человек спит.

Когда он немного пошевелился и поднял голову к небу, Владимир ахнул. Перед ним сидел хозяин этой виллы – скульптор Джулиано Конте. Только теперь он был почти неузнаваем. Он сильно похудел и осунулся. Черные кудри торчали из-под шляпы неопрятными прядями. Теперь они выглядели так, будто их обильно посыпали серым пеплом. Махнев понял, что мастер просто поседел. Он был небрит. Впалые щеки покрывала сизая щетина. Взор серых глаз уже не горел, как прежде. На террасе сидел совсем другой Конте…

«Как же он изменился за это короткое время», – подумал Владимир.

Мастер посмотрел на хмурое небо, покрепче запахнул ставший свободным, выцветший дублет[12], опустил шляпу и, казалось, снова задремал. Разбудили его шаги. Джулино вздрогнул и открыл глаза. По низким каменным ступеням на террасу поднимался его сосед Марио Бруно. Марио был одет в сшитый по моде, добротный камзол с золотистым шнуром, позументом и кружевными манжетами. Круглую голову художника покрывала теплая треуголка на меху. Из-под шляпы виднелся шикарный каурый парик.

Джулиано попытался улыбнуться другу, но его улыбка получилась жалкой.

– Сразу видно, что ты только что из Рима… Одёт по последней моде. Как давно я тебя не видел, друг мой Марио!

– Джулиано, ты ли это? – участливо спросил потрясенный Марио. – Что с тобою стало?

– Это я…

Голос Джулиано сделался негромким. Он будто утратил свою прежнюю силу, красоту и мужественность. Казалось, что мастеру с трудом даются слова.

Он посмотрел на соседа и попытался встать. Но тут же его дыхание перехватила неведомая судорога, и Джулиано зашелся в хриплом кашле.

– Прости, я немного захворал. Промок в дороге и подхватил лихорадку.

– Да, ты ужасно бледен. У тебя, верно, жар.

– Нет, сейчас горячки нет. Она отступила. Сейчас уже лучше.

– Давай, я принесу тебе козьего молока.

– Благодарю тебя, мой друг. Не хлопочи. Всё после. Я безумно рад тебя видеть. Садись.

Он подвинулся и освободил место возле себя.

– Как давно мы не виделись… Как твоя поездка в Рим?

– О, я не жалею об этой поездке. Я очень удачно съездил. Нас было там несколько художников. Мы трудились над огромным триптихом. А потом мне подвернулся еще один заказ. Я писал фрески. Познакомился с несколькими удивительными живописцами.

– Ты видел картины Караваджо? – с интересом перебил его Конте.

– Да, видел. Ты был прав, Джулиано, в том, что времена меняются. Не все пишут Христовы страсти.

– Вот как. А что же они тогда пишут?

– Сцены из нашей жизни. Тосканских и Неаполитанских крестьян. Обычные сцены из быта. Пейзажи и даже натюрморты.

– Натюрморты, говоришь? – Джулиано оживился. – А что на них?

– Фрукты, овощи, еда на столе… Мясные рульки и сыры. Поверишь, я и сам был слишком обескуражен подобными сюжетами. Сейчас такая мода. Бунтарь Караваджо всё перевернул в живописи. Многие ему подражают. У него даже библейские сюжеты обыграны так, что священники грозили ему анафемой.

После этих слов Джулиано вздрогнул и вновь сделался печальным.

– Анафеме, говоришь? Как знакомо мне теперь это страшное слово…

– Расскажи ты толком, что с тобой случилось.

– Всё впереди. У нас еще будет время. Так что же, никто теперь и не пишет Христа и Деву Марию?

– Нет, что ты. Как можно? Конечно, пишут. Многие лишь взяли манеру у Караваджо. Подражают ему во многом. Коричневый цвет всюду. Свет особый. У него есть последователи. Джованни Серодине, например. Он тоже учился в Риме. Но рано умер. Жаль его. Большие надежды подавал. Неплохо пишут братья Агостино и Караччи. У них много библейских сюжетов. Я как раз и работал с Аннибале Караччи. Помогал ему писать алтарную картину «Мадонна, являющаяся святому Луке». Видел я картины нашего земляка, тосканца Орацио Джентилески. Он тоже почитал школу Караваджо. Видел его фрески для Ватиканской библиотеки. Славный был художник. Только уехал в Лондон. Там, говорят, и умер.

Джулиано с интересом слушал своего друга.

– Видел роскошные работы Доминико Фетти. Он учился у самого Чиголи. У него много алтарной живописи по евангельским притчам. Да, а еще я лично познакомился с Сальватором Роза. Он удивительный художник. У него в картинах есть и академическая манера и подражание Караваджо. Помимо библейских тем, он пишет славные пейзажи, портреты, исторические полотна и батальные сцены. Он тоже не раз снискал порицание у святых отцов.

– За что?

– За то, что написал «Блудного сына» с грязными пятками на переднем плане, – рассмеялся Марио. – Это