Флорентийская блудница - Лана Ланитова

– Вот в это я готов поверить. Не смотря на противодействие властей города и церкви, там до сих пор собираются дикие язычники для своих оргий. И никто не может найти на них управу. И знаешь, почему.

– Почему?

– Говорят, что на этих мистериях, помимо бродяг и безумствующих менад, в оргиях принимают участие даже знатные горожане с титулами и должностями.

– Я всегда знал, что в высших кругах порока еще больше, чем среди бедняков.

– Это точно. А что было дальше?

– Дальше? Я ждал ее возвращения несколько месяцев, не зная как приступить к работе. Мне нужно было что-то решать с моей скульптурой, либо заниматься прочими заказами. Потому что деньги мои были на исходе. Я был уже всем должен. И вот я собрался с мыслями и наконец-то приступил к работе. Я понимал, что не имею права раскисать. Мне это плохо давалось. Каждый шаг я делал с огромным трудом. Я проклинал себя за то, что вообще связался с этой скульптурой. Я не знал, как ваять мне ее, не имея пред собою оригинала. И тогда я решил высекать Лучиану по памяти. Однажды ранним утром я разложил пред собою все инструменты и приступил к работе. Но после первых же ударов по камню, я тут же нелепо поранил палец. Резец не слушался меня, и я не мог отсечь ни единого куска от этого белого и погибельного для меня монолита. В досаде я раскидал все инструменты и ушел спать. Я лег в спальне своей пропавшей возлюбленной, на её широкую кровать и зарылся головой в её подушках. Её вещи до сих пор хранили ее телесный аромат. И в этой комнате, как мне казалось, до сих пор витал ее бунтарский дух. Я накрылся с головой ее простынями и в слезах попытался отречься от всего земного. Тогда мне хотелось лишь одного – скорее умереть, чтобы сердце остановилось и перестало болеть от нестерпимой тоски.

В полночь я проснулся. Мне показалось, будто кто-то похлопал меня по спине, призывая к пробуждению. Я вышел на террасу. И просто обомлел – лунный свет заливал камень одним мерцающим потоком, и сам камень светился изнутри так, что предо мною появилась Лучиана. Она была отлита из камня так, словно была живая – из плоти и крови. И на лице ее сияла божественная улыбка. Казалось, что сама природа или лунный свет уже отсекли от мрамора всё ненужное, явив этому миру готовую скульптуру. Она была уже готова, понимаешь, Марио, готова…

Но, когда я подошел ближе, то увидел, что это был оптический обман. Скульптура не была готова. Но отныне я видел ее контуры так, словно вместо мрамора предо мною был лишь кусок стекла. Я тут же взял свой резец и стал потихоньку откалывать лишнее. За одну лишь ночь, работая до самого рассвета, я успел изваять голову и начало плеч прекрасной Лучианы. Ее волосы, прекрасные завитки золотистых волос, выглядели словно живые. И когда на небосводе появились первые лучи зари, они заиграли на нем, словно живые. А я, с благоговением глядя на творение своих рук, ушел снова спать.

Теперь я даже не помышлял более о дневной работе. Я знал, внутренне чувствовал, что божий день не принимает моей статуи. Что этой работе покровительствуют совсем иные силы. Во вторую ночь я уже слышал их и даже видел. Пока я работал с резцами и скарпелями, вокруг себя я слышал чарующие звуки. Мне казалось, что так может петь лишь сама луна. О, Марио, какие же это были голоса. Так поют только ангелы. Я слушал эти мелодии и плакал от такой тоски и счастья, каких я никогда не ведал в своей короткой жизни. Это было похоже на божественный экстаз. Ни одна работа в моей жизни не вызвала у меня столько покаяния и благоговейных слез. Я смеялся и рыдал – одновременно. А мои руки ваяли богиню. И творение мое получалось настолько совершенным, что я отходил в сторону и с немым восторгом любовался тем, что выходило из-под моего резца. Это было истинное чудо. Мрамор поддавался мне так, словно это был вовсе не мрамор, я мягкий воск. Он не крошился, он плавился в моих руках. Лунный свет помогал мне. Он был настолько ярок, каким бывает лишь свет дня, но его белизна и сила сами собой ткали нежный узор моей статуи. И ни одна линия не была в ней лишней. И ни разу не ошибся мой резец. Порой я боялся даже дышать. Кто-то неведомый, будто водил моими руками. Ибо некоторые движения резца были вовсе непривычны мне, а получалось всё идеально. И эта музыка, льющаяся с неба! Она была поистине божественна.

Временами я боялся оглянуться назад, ибо мне казалось, что я на террасе не один. Я слышал позади себя твердые шаги. Я слышал чей-то, то ворчливый, то восторженный шепот и дыхание. Когда наступал рассвет, я тут же прекращал работу, складывал все инструменты и накидывал на скульптуру простыню, дабы никто из слуг не смог увидеть моего творения. Да я и сам раньше времени боялся посмотреть на плоды сего творчества. Лишь по наитию я знал, что творение моё – совершенно.

К ночи третьего дня я почти заканчивал скульптуру, отсекая лишние куски от стройных ног моей прекрасной Лучианы. И вновь лунное небо развлекало меня таинственной музыкой. Никогда дотоле, на грешной земле, я не слышал таких пленительных и нежных мелодий и не наслаждался столь волшебными голосами.

– Постой, о чём же они пели? – взволнованно спросил Марио.

– Я не знал этого языка. Это был какой-то самый древний из человеческих языков.

Марио во все глаза смотрел на своего друга. Теперь он почти не сомневался, что Джулиано постигла тяжкая душевная болезнь и всё, что он рассказывает, не более чем плод его воспаленной фантазии. Но Джулиано продолжал.

* * *

– На третью ночь, помимо музыки, ко мне пришло видение. Позднее я много раз вспоминал о нем, и вновь и вновь пытался понять, было ли это реальностью, или это был лишь плод моего больного воображения. Моя галлюцинация. Позади себя я услышал твердые мужские шаги. Казалось, что кто-то движется ко мне с противоположного края террасы, оттуда, где летом стоял мой бархатный синий диван. Я похолодел, а по спине побежали мурашки. Я почувствовал, как капля пота скатилась ото лба и со стуком упала на каменный пол. Я собрал всю волю в кулак и решил оглянуться на шум