Флорентийская блудница - Лана Ланитова

– Но, как это было неразумно, настолько баловать женщину.

– О каком разуме ты говоришь? Я смотрел на нее, словно очарованный. Она с первых минут околдовала меня. Я полюбил её, Марио, настолько глубоко, что без неё мне было трудно даже дышать.

– А что же она?

– О, это было мое проклятие. Чем сильнее, я влюблялся в нее, тем коварнее и ожесточеннее она становилась. Я целовал ей руки, а она отворачивалась от меня, словно от прокаженного и смеялась над моими попытками понравиться ей. В свои неполные шестнадцать эта девица вела себя так, словно была опытной обольстительницей. Иным гетерам до неё ой как далеко.

– О господи, да что же такого необычного она делала?

– Да, в том-то и дело, что ничего! Она была настолько естественная и непринужденна в поведении, сколь бывает естественна сама природа. Она порою даже не кокетничала предо мной. В ней не было ровно никакого женского жеманства. Она не желала произвести на меня никакого благоприятного впечатления. И, не смотря на то, что я купил ей множество нарядов, она иногда их вовсе не носила, а ходила в одном лишь стареньком платье, с нечесаными волосами. Она вовсе не стремилась мне нравиться. Но я отчего-то с радостью бежал выполнять любую её прихоть. Бежал, позабыв о собственной чести и достоинстве семьи Конте. Как только она поняла, что я влюблен до беспамятства и зависим от неё, она уже не просила меня о чём-то, она уже приказывала. Казалось, что ей просто нравится, бездумно тратить мои деньги. Порой мы приходили в лавки, где торговали лучшими флорентийскими и венецианскими тканями и кружевом, и она, даже не посмотрев на них, не приложив их к себе перед зеркалом, просто шла и, тыкая пальчиком в штабеля рулонов, говорила: мне это, это и это… А когда ей доставляли их домой, она бросала бесценные отрезы по углам комнаты, даже ни разу не взглянув на свои покупки.

В моем доме она облюбовала себе самую большую спальню и велела оклеить в ней стены самым роскошным гобеленом. Такие стены я видел лишь однажды, на приеме в доме Медичи. Я заказал ей самую дорогую мебель, какую можно только сыскать во всей Флоренции. Ее кровать с бархатным балдахином начиналась от самых дверей и заканчивалась почти на середине комнаты. Она стоила немыслимых денег. На таких кроватях спят сами королевы.

– Да, мой друг. Твоя история печальна, но вполне типична, – констатировал Марио. – Так довольно часто ведут себя влюбленные мужчины.

– О нет, у каждого дамского угодника иногда происходит хотя бы временное отрезвление. У меня же его вовсе не было. После нарядов я стал скупать драгоценности. Сначала ей это было весьма по нраву. Я покупал ей сапфировые и рубиновые ожерелья, бусы из лучшего жемчуга, изумруды чистейшей воды и много золота. Когда мне не хватало денег, я брал их в долг под расписку у Медичи. А она? Она, надевала их лишь раз, а после кидала в комнате, куда попало. Я до сих пор не понимаю, отчего она так делала. По глупости ли, и беспечности, или же ее душа была настолько испорчена, что готова была всё обесценить. Все то, что я делал для нее. Я находил ей самые лучшие духи и благовония. Потом пошли экипажи. Я раздобыл для неё роскошную карету и тройку арабских скакунов.

– Господи, ты точно лишился рассудка.

– Нет, тебе рано говорить мне об этом. Слушай дальше. А дальше было вот что. Я умолял ее хоть об одном поцелуе. Но она мне его не давала.

– Ах, коварная!

– Я, как помешанный, млел от счастья, только от того, если мне удавалось поцеловать ей руку или плечико.

– И после всех подарков она так и не отдалась тебе?

– Ну, что ты! Она носилась со своим целомудрием, словно с писаной торбой. Проще было бы соблазнить самую скромную монашку из Бенедиктинского монастыря, чем эту торговку луком. А как часто она дразнила меня. Жестоко и безумно. Она отчего-то вовсе не стеснялась, раздеваться предо мною донага. Обнажившись, она вышагивала по саду. Мне пришлось даже отсылать на время слуг, дабы не смущать их столь смелым поведением моей новой натурщицы.

Конечно, я был безумно рад тому, что так легко был допущен во святая святых – к лицезрению ее самого совершенного в мире тела. Об этом мог только мечтать каждый мужчина. Не говоря уже о том, что мне, как художнику и скульптору, была дорога такая свобода духа моей новой пассии. Втайне я благословлял Господа за столь щедрый дар, предоставляемый моим глазам. Но делал вид, что меня смущает ее, столь фривольное поведение. Я всё время боялся, что кто-нибудь из моих внезапных гостей или соседей увидит ее нагую, бегающую по саду. И потому вслух я часто пенял ей на такое безрассудство. Она же недоуменно пожимала плечами, объясняя, что обнаженное тело так же естественно, как сама природа. И что Господь нас создал от рождения нагими, без одежды, и что человек сам себя облек в ненужные тряпичные покровы. Она была логична в своих рассуждениях. Чем же я мог ей возражать? Однажды я спросил её:

– Если ты считаешь всю одежду столь ненужным рудиментом, то зачем же я покупал тебе столько нарядов?

В ответ она лишь пожимала прекрасными плечами. Но главное заключалось даже не в этом. Ты помнишь, как я рассказывал тебе о том, что внутри своего заветного каррарского камня я увидел её образ, и что сам камень светился по ночам?

– Да, я помню об этом, – кивнул Марио.

– Так вот, камень сей стал светиться ночами пуще прежнего. Мне надо было брать себя в руки и ваять скульптуру. Я умолял Лучиану, посидеть хоть немного на месте. Мне нужно было, хотя бы сделать наброски на бумаге. Но все мои просьбы оказывались тщетны. Она была подвижна, словно серебряная скифская ртуть. Ей вечно хотелось бегать, скакать и танцевать. И сколько я не объяснял ей, что мне эта работа очень важна, ей были безразличны мои резоны и доводы.

– Какое жестокосердие!

– Об этом еще впереди… Сперва она какое-то время жила на моей вилле, лишь изредка отлучаясь в родительский дом. Забыл сказать – я побывал в её семье и объяснился с отцом. Он вовсе не возражал, относительно того, что Лучиана будет мне позировать. У них в семье есть еще дети. Он лишь намекнул мне, что ее отсутствие на рынке