Флорентийская блудница - Лана Ланитова

– Меня в тот момент тоже интересовал этот же вопрос. По правилам семьи Конте, в случае моей женитьбы я должен был получить в распоряжение небольшое состояние. А мне, как ты понимаешь, так нужны были деньги. Но деньги не были главным. Главным было иное – это надежда заполучить Лучиану в жены.

– Ты так нуждался в деньгах. Отчего же после приезда живой Лучианы, ты не решился все-таки продать каменную?

– Даже после ее приезда, мне было до безумия жаль своё творение. Деньгами отца я лишь хотел отдать долги и справить свадьбу. А потом я надеялся на другие заказы. Я знал, что смогу вскоре заработать себе еще денег. Тем паче, что слава о моем мастерстве разошлась по всей Флоренции и за её пределами.

– Обожди, а что же сказала твоя Лучиана по поводу статуи?

Джулиано нахмурился.

– Об этом отдельный разговор. И он для меня до сих пор слишком тягостен. Я отвел ее в комнату, где стояла ее статуя. Дело было днем. Из окна потоком лились солнечные лучи, освещая мое творение со всех сторон. И я в сотый раз был убежден, что статуя эта являет собой само совершенство.

– Она ей понравилась?

– Нет…

– Как же! Этого не может быть!

– Не то, чтобы она ей не понравилась… Дело в том, что она на неё даже не взглянула. Она равнодушно скользнула по ней взглядом и вышла из комнаты. Через минуту она уже говорила о каком-то новом платье.

– Боже, как это обидно… Обесценить твой шедевр.

– Самым обидным для меня было то, что я сотворил свою статую в честь ее красоты. Я воспел ее красоту в камне. Я увековечил ее образ. Навеки. Она же, вместо благодарности, явила к моему выстраданному творению полное равнодушие. Мало того, она вдруг похвалила мраморную собачку, стоящую в саду Боболи.

– Какую собачку?

– Один из студентов академии художеств сделал в качестве экзамена скульптуру маленькой мальтийской болонки. И именно эта собачка пришлась Лучиане по вкусу. Она столь долго восхищалась ею, что я буквально рассвирепел. Тогда в сердцах я попытался упрекнуть её в жестокосердии, глупости и неблагодарности. На что она мне ответила, что вовсе не просила меня, ваять с неё скульптуру. И что ей эта скульптура безразлична. И что было бы лучше, если бы я сумел изваять такую же собачку.

– Ох, Джулиано, где же ты брал силы, чтобы всё это терпеть?

– Веришь, Марио, я и сам до сих пор удивляюсь. Как не странно, но подобная жестокость вызывала во мне постоянное желание ей что-то доказать. Сделать так, чтобы она гордилась мною. Чтобы восхищалась, как мастером.

– Господи, Конте, ты создал шедевр, который был прекрасней, чем у самого Бернини. И все равно хотел создать нечто новое, за что бы эта жестокосердная девица смогла бы тебя одобрить?

– Да, Марио. Я даже делал наброски. Я хотел изготовить мраморных животных для сада. Только бы был повод, порадовать её.

– Ну, хорошо. А далее что было?

– Да, оставим мои игры с собственным тщеславием и гордыней, и я продолжу рассказ о другом.

– Какая там гордыня, Джулиано? Я знаю тебя, как самого скромного человека.

– Позднее я много думал о ее поведении. И понял, что она тут не при чём. Дело было в ином.

– В чём же?

– Я создал творение такой красоты, на которую могли бы обратить внимание не только смертные, но и боги. И я вложил в эту статую столько собственной души, что в том пространстве, где я творил, произошел некий перекос. Избыток моей творческой силы. Слишком тяжеловесно было мое творение. Пространство требовало установить равновесие. Значит, должен был найтись некто, кто бы облегчил его вес. Иными словами обесценил мою работу. А кто смог бы сделать это лучше, как не сама Лучиана? Кто бы смог урезонить мою гордыню больнее, чем сам прообраз сей скульптуры? Ведь боги понимали, каким ударом станет для меня обесценивание той, ради кого я всё это творил. Они понимали, насколько я буду уязвлен. Послав мне это испытание, они, можно сказать, даже позаботились обо мне…

– О, в какие дебри ты заходишь. Уволь, но всё это для меня даже слишком.

– Отнюдь, Марио. Я сильно идеализировал собственное творение. Оно и в правду получилось поистине божественным. Но я не был Богом. Я был лишь человеком. Пространство требовало, установит равновесие. И я его получил – щелчком по носу. Мою гордыню сломала та, на чью похвалу я надеялся, как на похвалу «Святого престола». Даже похвала самого Римского папы не была бы для меня более желанна, чем возможная похвала моей возлюбленной. Но возлюбленная осталась равнодушной.

– Ну, хорошо. Пусть даже так. Но, позволь, я скажу свое мнение? Твоя девка оказалась просто глупа. Вот и весь сказ. Она просто не достойна такой награды и такого посвящения. Можно иметь красивую форму, но при этом иметь пустое содержание. Лишь плоть твоей Лучианы была хороша, а сердце её не имеет той же цены. Она не более чем расписная амфора, с которой дети в школе рисуют натюрморты. О, эта амфора красива внешне, но внутри она – пуста!

– Твои слова жестоки, но справедливы, Марио. Тем паче, что мой дальнейший рассказ еще сильнее подтвердит верность твоих слов.

* * *

– Неужели тебе не понравилась статуя мастера? – холодно спросил Владимир, пытаясь заглянуть в синие глаза Лучианы.

Он откинулся на спинку дивана и медленно потягивал вино.

– Понравилась, – ответила она и сдула от лица золотистый локон.

– Так отчего же ты вела себя столь жестоко?

– Скажи, Владимир Иванович, а ты при жизни всегда ли был справедлив к людям?

– Нет. И я этого не скрываю, – он поставил бокал на край стола.

– Так и я этого не скрываю. Я сразу поняла, что Конте создал шедевр. Я была сколь угодно плохой девочкой, но я вовсе не была дурой. Уже тогда я замышляла продать скульптуру и выручить за нее кучу денег. Я готовила ее кражу. Я нарочно усыпила его бдительность, чтобы он потом не смог и подумать на меня.

– Господи, девочка из Тосканы, да ты же настоящее чудовище.

– Угу, – она кивнула и села чуть свободнее, обнажив почти до сосков красивую грудь.

– Но разве ты не понимала, что причиняешь боль этому человеку? Ведь он тебя по-настоящему любил.

– А у тебя в поместье, случайно, не было ни одной девицы, кому бы ты при жизни причинил много боли?

– Была, – серые глаза Владимира погрустнели. – А после я так об этом жалел. И жалею до