Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

лишь на Эйдернорне. Это был ежегодный марш самоуничтожения эйдернорнских процессийных крабов — крабов, обитающих только на этом острове и не способных плавать из-за своего свинцово-тяжёлого хитинового панциря. Процессийные крабы живут в прибрежных районах, но преимущественно на суше, поскольку дышат лёгкими. Ещё одна их особенность состоит в том, что на прочном экзоскелете у них имеется вырост, отдалённо напоминающий по форме и назначению лампу или уличный фонарь. Эта часть их кутикулы состоит из прозрачного хитина и содержит питательную жидкость, в которой обитает светоносный лавовый червь, состоящий с процессийным крабом в симбиозе. Краб питает червя собственной телесной жидкостью, а червь взамен даёт ему свет и тепло. Кроме того, свет червя привлекает насекомых и прочую добычу, которую краб во время отливных прогулок по отмели ловит могучими клешнями и пожирает.

Ещё более поразительная особенность этого краба состоит в том, что он умеет петь. Благодаря сравнительно мощным лёгким, похожему на рот жевательному органу и длинному раздвоенному языку он способен издавать модулированные звуки, порой напоминающие мелодичное пение соловьёв, порой жуткий звук поющей пилы, а то и назойливое кваканье лягушек. Эти смешанные звуки, особенно когда их хором исполняют десятки тысяч процессийных крабов, производят зловещее и гнетущее впечатление. Особенно впечатляюще это пение звучит во время упомянутого марша смерти, который этот вид ежегодно совершает поздней осенью. Тогда процессийные крабы во множестве мест вдоль эйдернорнского побережья сбиваются тысячами и десятками тысяч, чтобы под нарастающее пение длинными процессиями войти в море и утопиться в нём. Но лишь после того, как отложат, оплодотворят и зароют в песок миллионы яиц. О таком коллективном мрачном поведении существует по меньшей мере столько же догадок, сколько о массовых самоубийствах синешёрстных леммингов, но удовлетворительного научного объяснения ему до сих пор нет.

Процессийный краб

Венцом вечера стала крабовая вафля из киоска «Горячее железо», и с этим жирным лакомством я ещё раз отправился на пляж, чтобы съесть его на фоне ночного моря. Неподалёку группа береговых гномов сидела на перевёрнутых вёсельных лодках, сообща чинила сети и при этом исполняла фольклорные песни. Вместе с несколькими другими любопытными отдыхающими, также наблюдавшими культурное событие с почтительного расстояния, я их слушал. В музыкальном отношении исполнение было устроено незатейливо: трое гномов снова и снова гудели одну и ту же короткую мелодию, а другие отбивали ногами ритм по лодкам. Остальные пели речитативом текст на эйдернорнском диалекте. Я не понимал ни слова — эйдернорнский диалект, тяжёлый диалект. Но пение способно заражать и без понимания смысла. Один из зрителей шепнул мне, что гномы охотно поют эти песни и во время гребли, чтобы держать ритм. Вскоре большинство слушателей, включая меня, уже топали и хлопали в такт.

Вероятно, все так сосредоточились на музыкантах, что только я заметил, как вдруг произошло нечто странное с уровнем моря. Прибой, обычно здесь весьма кроткий, словно в самом деле замер — и вода далеко отступила. Это было очень странно, поскольку в это время должен был быть не отлив, а прилив. Неужели это снова одно из многочисленных эйдернорнских природных явлений, о которых я ещё не знал? Когда я обратил на это внимание стоявшего неподалёку берегового гнома, тот немедленно пришёл в страшное возбуждение и принялся выкрикивать что-то, похожее на: «Нимацу, Нимацу!» Остальные береговые гномы тут же оборвали своё пение и без промедления стали решительно теснить публику в сторону Косого Ряда. Я тоже последовал их указаниям. Вскоре вода вернулась — но единой громадной волной, такой высокой, что мы все стояли бы в ней по шею, если бы гномы не загнали нас на укреплённую сушу.

Среди нас, отдыхающих, царило большое смятение из-за этого природного явления, но самое волнующее было ещё впереди. Внезапно я услышал со стороны моря странный скрежет, похожий на треск ломающихся льдин. Все мы заворожённо уставились на тёмную воду — и тут увидели, как из приливной волны поднялся большой белоснежный предмет и стал всё ближе выдвигаться в факельный свет набережной.

Сначала я подумал, что это большая льдина, быть может кусок айсберга. Но затем она вдруг пошевелилась — причём собственной силой! Казалось, у неё есть ноги или ледяные ходули, поднявшие её тело над вновь опускавшимся уровнем моря, и мне даже почудилась своего рода пасть, усаженная зубами: толстые сосульки торчали из неё в разные стороны. Клянусь Ормом: это была морозокрыса, которую я наблюдал с утёсов! Правда, совсем маленький экземпляр, возможно, всего лишь детёныш морозокрысы, но всё же высотой уже в три-четыре метра. Она устрашающе визжала и скрежетала ледяными зубами, целеустремлённо приближаясь к нам. Мы отступали дальше, некоторые в панике кричали, а плачущие дети цеплялись за родителей.

Но береговые гномы и на этот раз отреагировали весьма отважно. Они явились с длинными шестами, снабжёнными железными наконечниками и, по-видимому, изготовленными именно для этой цели. Они окружили морозокрысу и принялись со всех сторон вонзать в неё копья, а затем, действуя ими как рычагами, разламывать её на части.

Морозокрыса оглушительно визжала и пыталась бежать, но вскоре распалась на четыре или пять крупных кусков и наконец неподвижно осталась лежать в уже мелком прибое.

Одним из зрителей, стоявших рядом со мной, оказался вежливый Наттифттоффе, геолог-любитель, который уже просветил меня насчёт предположений о супервулкане, в центре которого якобы находится Эйдернорн. Ты наверняка помнишь, мой лучший друг Хахмед. На этот раз он объяснил мне, что это была небольшая сейсмическая приливная волна, вероятно вызванная одним из глубоководных вулканов. Небольшие извержения подводных вулканов порой вызывают такие волновые явления, однако обычно они безвредны. Морозокрыса же стала менее безобидным дополнением к этому необычайному зрелищу эйдернорнской природы.

— Когда в море становится слишком тепло, морозокрысы выходят на сушу, — мрачно добавил он, и я с содроганием вспомнил эту поговорку с плавниковой скрижали в МУФЮЭЙКУ.

Взволнованный пережитым, я вернулся в гостиницу. Этот день, очевидно, был совсем не создан для того, чтобы я забыл о пережитом в Чёрной Свече, дорогой Хахмед! Поэтому я решил завтра предпринять обширную сухопутную прогулку, которая, надеюсь, раз и навсегда меня отвлечёт. Я наконец хочу осмотреть Город без дверей. Значит, мне опять придётся прогулять лечебные процедуры.

Твой

Четырнадцатое письмо