Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

— Берегитесь бельфегаторов! — крикнул он мне вслед. — В это время года они выходят на сушу, чтобы выводить потомство!

— Да-да, разумеется! — со смехом отозвался я. — Непременно! — Этот упорный лягушонок и впрямь пускал в ход все средства.

По грубо выветренной лаве идти примерно так же приятно, как по ржавой доске с гвоздями: всюду торчат шипы и острые края, возникающие при остывании лавы. Такая первозданная, бездорожная вулканическая порода встречается только в необитаемых районах острова; местные жители называют её «стонлавой» — потому что, пересекая её, даже в добротной обуви часто болезненно ощущаешь острые выступы и нередко подворачиваешь лодыжки. И я, дорогой мой Хахмед, во время перехода тоже немало стонал и жаловался!

И словно всего этого было ещё недостаточно, поднялся резкий ветер, напомнивший мне историю о глазном морозе. А вдруг в ней всё-таки была доля правды? Этот ледяной ветер налетел на лавовое поле так же внезапно, как дикая птичья стая, и промчался над ним столь яростно и морозно, что мне пришлось натянуть на голову капюшон плаща, чтобы с моего лица не содрало чешую. Неужели кучер и правда не преувеличивал? Это действительно был самый холодный ветер, который мне довелось перенести на острове. Он без труда пронизывал волокна моей одежды, словно острыми ледяными иглами, и забирался глубоко в кости. У меня возникло пугающее ощущение, будто слёзная жидкость вот-вот замёрзнет, поэтому я закрыл глаза и вслепую побрёл дальше. Передо мной лежало широкое и, не считая неровностей почвы, ровное поле без крупных препятствий. Даже с закрытыми веками я ничем не рисковал, если просто шёл вперёд по прямой.

К счастью, ветер дул мне в спину и подталкивал меня, но температура и впрямь была рекордно низкой: кучер не преувеличивал. Вскоре меня стали одолевать сомнения в собственной затее. Во что же я опять ввязался — всего лишь из болезненного любопытства? Неужели я и вправду рисковал зрением, чтобы осмотреть необитаемую колонию пещер из прошлого тысячелетия? Хотя несколько доброжелательных людей настоятельно отговаривали меня от этого? Но, положа руку на сердце: самым верным способом подвигнуть меня на безрассудный поступок всегда было настоятельно советовать мне этого не делать. Ещё лучше действует на меня только запрет.

Назад я теперь уже не мог. Для этого пришлось бы идти навстречу ледяному ветру, а он сорвал бы с меня капюшон, за что я, вероятно, поплатился бы обморожением лица. Итак, я продолжал вслепую брести вперёд. Теперь мне и впрямь казалось, что кровь в моих веках медленно промерзает насквозь и я, возможно, уже не смогу сам открыть глаза. Но проверить это я не осмеливался — из-за угрозы глазного мороза. К тому времени я почти не сомневался в рассказе кучера. Мне чудилось, будто ко мне тянется исполинская рука невероятного холода, явившаяся прямо из космоса, безжалостно толкает меня вперёд и при этом методично замораживает все клетки моего тела. Я совершил ужасную и непоправимую ошибку! С каждым вдохом моя ротовая полость, язык, да и все дыхательные пути, казалось, покрывались инеем — быть может, я как раз задыхался насмерть, превращая собственную слюну в ледяные кристаллы и вдыхая их.

Как долго и как далеко я уже ковылял вперёд, я не знал, ибо утратил всякое чувство времени и пространства. Рано или поздно мне пришлось бы снова открыть глаза, тут не было иного выхода. Но откуда мне было знать, когда именно минует опасность глазного мороза? Болтливый кучер ничего об этом не сказал. Не сказал он и о том, сколько обычно длится такой эйдербласт.

Потом мне стало почти нечем дышать. С каждым вдохом моя трахея, казалось, всё болезненнее промерзала, ноги и руки наливались свинцовой тяжестью. Мне необходимо было открыть глаза, чтобы, несмотря на все опасности, удостовериться, где я нахожусь. Лишь панический страх ослепнуть удерживал меня от этого.

Наконец я просто остановился, совершенно обессиленный. Я попытался очень медленно открыть глаза, но ничего не вышло. Веки слиплись, словно срослись. Я попробовал ещё раз — тщетно. Вот тут я действительно запаниковал! Я ослеп, но совсем не так, как предсказывал кучер. Уже сама попытка открыть веки причиняла мне невыносимую боль.

В это мгновение эйдербласт иссяк. Ледяной поток воздуха просто прекратился — от одного мгновения к другому. Я замахал руками и издал хрип.

— Рхаа! — выдал я. — Рхааграа!

Температура вокруг меня за считанные секунды поднялась, и в более тёплом воздухе я снова смог свободнее дышать. Я кашлял, хрипел и извергал ледяные кристаллы. Я плевался и ругался. Затем мои глаза открылись почти сами собой. Несколько секунд всё виделось мне расплывчатым, и я опасался необратимого повреждения зрения. Но с каждым морганием взгляд прояснялся, спасибо Орму! Я посмотрел вниз — и застыл! Прямо передо мной зияла глубокая пропасть. Я стоял на краю утёса из чёрного базальта; передо мной не менее чем на сто метров отвесно обрывался берег в пенящийся прибой, усеянный острыми скалами. Ещё один шаг вперёд — и я рухнул бы вниз, напоровшись на скалы или разбившись насмерть.

Насмерть перепуганный, я отшатнулся на несколько шагов. Я потёр глаза, чтобы хоть немного согреть веки, и, вновь открыв их, увидел ещё одно захватывающее зрелище: Город без дверей! Всего в нескольких бросках камня от меня он тянулся по длинной чёрной косе в свинцово-серое море. Эйдербласт, только что пронёсшийся надо мной, обрушился на маленький полуостров и разрывал в клочья плотную пелену тумана, лежавшую над ним. Так, кусок за куском, мне открывался печально знаменитый пещерный город — словно мозаика, с головокружительной быстротой складывающаяся сама собой. Сперва я различил лишь несколько тёмных базальтовых конусов, возвышавшихся точно башни: угольно-чёрных, но облепленных множеством зелёных и серых пятен, вероятно состоявших из мхов, лишайников и колоний ракушек. Постепенно я видел всё больше этого сооружения, пока наконец, когда туман почти совсем рассеялся, передо мной не предстала причудливая и чуждая, одновременно живописная и кошмарная прибрежная столица. Панорама, напомнившая мне громадный заколдованный, увитый плющом замковый комплекс — возможно, обиталище безумного морского божества. Город без дверей.

Тут же я забыл о многообразных опасностях, которым ещё только что подвергался: ослепнуть от глазного мороза. Замёрзнуть