Тысячи Осеней. Том 2 - Мэн Сиши

Шэнь Цяо, разумеется, пообещал, что спасет ребенка. Бянь Яньмэй хотел пойти вместе с даосом, но Мужун Цинь холодно осадил его:

– Если боишься, что монах Шэнь с его силой и мастерством не сумеет остаться цел и невредим, то тебе и подавно не на что надеяться. Не вынуждай нас попросту убить заложника, а то останетесь ни с чем: как говорится, и птичка упорхнет, и яйца разобьются. От этого никому лучше не станет.

– Как скажете, – криво усмехнулся Бянь Яньмэй. Но украдкой подмигнул Шэнь Цяо.

Мужун Цинь вывел Шэнь Цяо из дворца и долго водил кругами по столице, пока наконец они не добрались до неприметного дома.

Чэнь Гун с невозмутимым видом вольготно расположился в главном зале, усадив мальчика рядом. Завидев Шэнь Цяо, Чэнь Гун слегка улыбнулся:

– Давно не виделись.

Шэнь Цяо с Чэнь Гуном свели знакомство в те дни, когда оба скитались по белу свету, едва сводя концы с концами. Один был слепец, утративший все умения, другой – парнишка из бедной семьи, живший впроголодь. Они вместе отправились в путь и бок о бок пережили немало невзгод, однако ничто не вечно, и их пути разошлись – чтобы снова сойтись здесь и сейчас.

Быть может, то было предопределение.

Во всяком случае, после прошлого расставания Шэнь Цяо чувствовал, что это еще не конец.

Глава 40

Воздаяние

Чэнь Гун держал в руке клинок – Шэнь Цяо с первого взгляда узнал меч Тайэ, тот самый, в рукояти которого была спрятана одна из цзюаней «Сочинения о Киноварном Ян» и который Чэнь Гун впоследствии преподнес в дар Юйвэнь Юню.

Клинок покоился на плече второго сына Пулюжу Цзяня. То был старинный меч, выкованный легендарными оружейниками Оу Ецзы и Гань Цзянем[62]. Он славился непревзойденной остротой: едва коснувшись шеи ребенка, лезвие оставило на нежной белой коже кровоточащий порез.

– А-Ин, сиди спокойно, – предостерег Шэнь Цяо мальчика – имя он как-то раз слышал от Пулюжу Цзяня.

Чэнь Гун усмехнулся:

– Не волнуйся, я не собираюсь причинять вред яньмэньскому цзюньгуну[63]. Как только я получу желаемое, я тут же покину столицу и уеду как можно дальше, дабы никому не мозолить глаза.

– И чего же ты хочешь? – спросил Шэнь Цяо.

– Прошу, присаживайся, – повел рукой Чэнь Гун, словно им обоим совершенно не о чем было беспокоиться и некуда торопиться.

– Шэнь Цяо, когда мы с тобой встретились, оба были простыми босяками. Мы многое пережили вместе, а, как известно, друг в беде – настоящий друг. Положа руку на сердце, я от всей души тебе благодарен. И я никак не ожидал, что в следующий раз мы свидимся при таких обстоятельствах, – заговорил Чэнь Гун, отбросив формальности: прежде он величал Шэнь Цяо монахом Шэнем, теперь же обращался к нему просто по имени.

– Сей ничтожный даос не достоин благодарности гогуна Чжао, – отозвался Шэнь Цяо.

Чэнь Гун улыбнулся:

– Помню, в заброшенном храме ты помог мне прогнать других бродяг, а потом дал лепешку с ослятиной. Я тогда еще подумал: «Откуда только взялся такой болван? Прекрасно дерется, а все равно уступил мне лепешку». Тогда я был всего лишь оголодавшим нищим мальчишкой, читать-писать не умел, а о цзянху и вовсе слыхом не слыхивал. Лишь гораздо позже я узнал, что когда-то ты занимал высокое положение среди мастеров боевых искусств и славился как могучий боец, но один-единственный поединок лишил тебя всего: ты тяжело занемог и, едва волоча ноги, волей-неволей отправился скитаться по белу свету. Мы с тобой проделали долгий и трудный путь, насилу добрались до Хуайчжоу, и я был вне себя от счастья, ведь мне оставалось всего-ничего, чтобы присоединиться к Союзу Вездесущих… но именно тогда ты вдруг предложил нам разойтись в разные стороны.

Он умолк, и Шэнь Цяо, хоть поначалу и не собирался ничего говорить, заметил:

– Я предложил разойтись не оттого, что считал тебя обузой, а потому, что боялся навлечь на тебя беду.

По большому счету, Шэнь Цяо не видел смысла в этих запоздалых объяснениях. Он пережил не одно предательство, изведал людскую злобу сполна и пуще прежнего уверился, что честному человеку незачем оправдываться. Если они с Чэнь Гуном враги, то что бы даос ни говорил, какой в том прок?

Чэнь Гун улыбнулся снова:

– В те далекие времена я судил о сердце благородного мужа, исходя из собственной низкой природы. Я думал, ты тяготишься мной и хочешь бросить на произвол судьбы, потому и обозлился на тебя.

– Даже не разойдись мы, ты все равно предал бы меня без раздумий, повстречав Му Типо, а потому что толку вспоминать былое и гадать, как все могло обернуться? – спокойно возразил Шэнь Цяо.

Чэнь Гун не ведал мук совести, но ответ даоса задел его: на лице мелькнула тень смущения, а в следующий миг он заулыбался по-прежнему:

– Как бы то ни было, я уже говорил – я от всей души благодарен тебе. Если бы не ты, я бы до сих пор прозябал в том крохотном городишке, вкалывал с утра до ночи без продыху, жил впроголодь, да еще, чего доброго, терпел бы издевательства мачехи.

– Чэнь Гун, хоть ты и был неграмотен, но у тебя замечательная память: раз услышав, ты запоминаешь навсегда. Да и в мирских делах ты куда изворотливее и опытнее меня, – сказал Шэнь Цяо. – К тому же у тебя незаурядные способности к боевым искусствам. Такое сочетание – редкость в цзянху, ты сумел бы возвыситься и без моей помощи. И сегодня ты очутился в столь плачевном положении не потому, что ты не так одарен, как другие, а из-за того, что выбрал неправильный путь.

– Нет, – покачал головой Чэнь Гун, – ты ошибаешься. Я всегда оказываюсь на шаг позади не оттого, что мой путь неверен. Мне попросту не везет. Шэнь Цяо, посуди сам: ты упал с пика Полушага – не проходи мимо Янь Уши, разве ты бы спасся? А ведь если бы вместо него тебя нашел Юй Ай или Кунье, ты бы тут же лишился жизни. Я слышал, что в раннем детстве ты потерял и отца, и мать. Оставшись круглым сиротой, ты поступил в учение к Ци Фэнгэ, однако на свете немало одаренных детей – так почему же именно на тебя упал его взор? Когда мы с тобой познакомились, ты был слеп, от былой силы ничего не осталось, ты казался совершенным калекой. Если бы не «Сочинение о Киноварном Ян», разве настала бы весна для иссохшего дерева, разве смог бы ты вновь стать одним из сильнейших бойцов Поднебесной? В конечном счете все сводится к тому, что тебе повезло больше, чем прочим. Я бы свершил поистине великие дела, будь