Пламя и кровь - Джордж Мартин

К рассвету пожары полыхали по всему городу. Площадь Сапожника усеяли тела погибших. Полчища разбойников бродили по Блошиному Концу, вламывались в лавки и жилища и творили грубое насилие над каждым попавшимся им честным человеком. Выжившие золотые плащи отступили в казармы, а на улицах господствовали трущобные рыцари, ряженые короли и безумные пророки. Подобно тараканам, с которыми они имели сходство, худшие из них разбежались перед рассветом, вернувшись в убежища и подвалы, чтобы проспаться после попоек, поделить награбленное и смыть кровь с рук. Золотые плащи Старых и Драконьих ворот выступили под началом сира Бейлона Берча и сира Гарта Заячьей Губы и к полудню сумели восстановить некое подобие порядка на улицах к северу и востоку от холма Рейнис. Сир Медрик Мандерли, возглавив сотню воинов из Белой Гавани, проделал то же самое к северо-востоку от Высокого холма Эйгона, вплоть до Железных ворот.

Оставшаяся часть Королевской Гавани по-прежнему пребывала в хаосе. Когда сир Торрхен Мандерли повел своих северян вниз по Крюку, они обнаружили, что Рыбный рынок и Речной ряд кишат трущобными рыцарями сира Перкина. У Речных ворот над зубчатыми стенами реяло рваное знамя «короля» Тристана, а на самих воротах висели тела капитана стражи и трех его сержантов. Остатки гарнизона «грязнолапых» перешли к сиру Перкину. Сир Торрхен потерял четверть своих людей, с боем пробиваясь обратно к Красному замку… и легко отделался по сравнению с сиром Лорентом Марбрандом, который повел сотню рыцарей и латников в Блошиный Конец. Вернулось шестнадцать. Сира Лорента, лорда-командующего Королевской гвардии Рейниры, среди них не было.

К закату Рейнира Таргариен постигла, что напасти сыплются на нее со всех сторон, и все ее правление обернулось крахом. «Королева заплакала, когда ей рассказали, какой смертью погиб сир Лорент, — свидетельствует Грибок, — но тут же пришла в ярость, услышав, что Девичий Пруд перешел к противнику, девица Крапива бежала, а собственный возлюбленный супруг предал ее. Рейниру охватила дрожь, когда с приходом темноты леди Мисария предупредила ее, что грядущая ночь будет еще страшнее прошедшей. На закате сотня человек собралась подле нее в тронном зале, но один за одним они ускользали прочь сами, либо изгонялись ею, до тех пор, пока с ней не остались лишь ее сыновья да я сам. «Мой верный Грибок, — обратилась ко мне ее милость, — если бы только все люди были так мне преданы, как ты! Мне стоило назначить тебя своим десницей». Когда я ответил, что предпочел бы стать ее консортом, она рассмеялась. Ни один звук не был более сладостным. Было чудесно слышать ее смех».

«Доподлинное изложение» Манкана не упоминает, чтобы королева в это время смеялась. Записано лишь, что ее милость металась между гневом и отчаянием и столь неистово хваталась за Железный трон, что к закату обе ее руки оказались в крови. Она отдала командование золотыми плащами капитану Железных ворот сиру Бейлону Берчу, отправила воронов в Винтерфелл и Орлиное Гнездо, взывая о срочной помощи, подписала указ о лишении всех прав Мутонов из Девичьего Пруда и поставила юного сира Глендона Гуда лордом-командующим Королевской гвардией (хотя Гуду было лишь двадцать лет и срок службы его в Белых Мечах был меньше одной луны, он отличился в схватке в Блошином Конце в начале того дня). Именно он вернул тело сира Лорента, не дав мятежникам возможности над ним поглумиться.

Хотя шут Грибок не упоминался ни септоном Юстасом в повествовании о Последнем дне, ни Манканом в «Доподлинном изложении», о сынах королевы рассказывают оба. Эйгон Младший постоянно находился возле матери, но редко говорил что-либо. Тринадцатилетний принц Джоффри надел доспехи оруженосца и выпрашивал у королевы дозволение добраться на коне до Драконьего Логова и оседлать Тираксеса.

— Матушка, я хочу сражаться за тебя, подобно моим братьям. Позволь мне доказать, что я так же храбр, как они.

Однако слова Джоффри лишь укрепили Рейниру в ее решении.

— Они оба были храбры, а теперь оба мертвы. Мальчики мои… Милые…

И ее милость в очередной раз запретила принцу покидать замок.

С заходом солнца весь сброд Королевской Гавани опять вылез из своих подвалов, нор и игорных ям. И было их даже больше, нежели прошедшей ночью.

На холме Висеньи скопище шлюх одаривало своими ласками любого желающего присягнуть мечом Геймону Белокурому (в городе ему дали непристойное прозвище Король-из-Дырки). У Речных ворот сир Перкин устроил пир из награбленных припасов для своих трущобных рыцарей, а затем повел их вдоль берега реки, разоряя и склады, и верфи, и всякие корабли, что не ушли в море. А Уот Дубильщик направил свою толпу ревущих оборванцев к Божьим воротам. Хотя Королевская Гавань и славилась толстыми стенами и крепкими башнями, но их создавали для защиты от нападения извне, а не изнутри города. Гарнизон Божьих ворот был особенно ослаблен, ибо его капитан и треть людей погибли с сиром Лютором Ларджентом на площади Сапожника. Приспешники Уота без труда разбили немногих остававшихся (по большей части, израненных), а после того потоком хлынули за город по Королевскому тракту, следуя за гниющей головой лорда Селтигара… а куда — похоже, не ведал и сам Уот.

Не прошло и часа, как распахнулись еще и Королевские ворота, и Львиные. От первых золотые плащи бежали, а у вторых «львы» смешались с толпой. Трое из семи ворот Королевской Гавани остались открытыми перед любым врагом Рейниры.

Однако наиужаснейшая угроза для власти королевы таилась внутри города. С приходом ночи на площадь Сапожника вновь явился Пастырь и возобновил свою проповедь. Как нам рассказывают, тела павших, оставшиеся после той резни, что случилась накануне, были убраны в течение дня. Однако ж мертвых унесли не ранее, чем забрали у них одежды, монеты и прочие ценности, а в некоторых случаях — также и головы. И вот однорукий пророк изрыгал проклятия на «поганую королеву» из Красного замка, а сотня отсеченных голов взирала на него, качаясь на длинных копьях и заостренных палках. Толпа, по словам септона Юстаса, была вдвое больше и втрое свирепей, чем прошлой ночью. Подобно столь презираемой ими королеве, «агнцы» Пастыря с трепетом вглядывалась в небо, страшась, как бы до конца ночи не появились драконы короля Эйгона, а следом за ними