Пламя и кровь - Джордж Мартин

Возможно, в убийстве дракона соучаствовали все эти достопочтенные господа (за исключением разве что Хобба)… но чаще всего в Королевской Гавани рассказывают историю, в которой убийство дракона приписывается самому Пастырю. В то время как другие бежали в страхе, однорукий пророк бесстрашно встал перед всепожирающим зверем и воззвал к Семерым, моля их о вспоможении. И во плоти явился сам Воин, тридцати футов ростом, и в руке он держал клинок из черного дыма, который в ударе обратился сталью, и отсек голову Сиракс от тела. Во всяком случае, так говорит предание, и эту же историю повторил даже септон Юстас в своей хронике, и тот же подвиг во многие последующие годы воспевали певцы.

Потеряв и дракона, и сына, Рейнира Таргариен стала мертвенно-бледна и безутешна, сообщает Грибок. Она удалилась в свои покои в сопровождении лишь одного шута, в то время как ее сподвижники держали совет. Королевская Гавань потеряна — соглашались все; город придется оставить. Не без труда удалось убедить ее милость выехать на рассвете наступающего дня. Грязные ворота пребывали в руках ее врагов, а все корабли на реке сгорели либо затонули. Рейнира с невеликой свитой выскользнула через Драконьи ворота, вознамерившись держать путь вдоль побережья к Сумеречному Долу. Королеву сопровождали братья Мандерли, четверо уцелевших королевских гвардейцев, сир Бейлон Берч с двадцатью золотыми плащами, четыре фрейлины и ее последний оставшийся в живых сын, Эйгон Младший.

Грибок остался в замке, как и другие советники; среди них леди Горе и септон Юстас. Оборону замка вверили сиру Гарту Заячьей Губе, капитану золотых плащей на Драконьих воротах, но сир Гарт, как скоро стало ясно, взялся за это дело без особого желания. Не прошло и половины дня после отъезда ее милости, как сир Перкин Блоха со своими трущобными рыцарями явился к воротам и потребовал сдать ему замок. Хотя войско Блохи превосходило оставленный королевой гарнизон числом десять к одному, защитники замка могли бы и оказать сопротивление, но сир Гарт предпочел спустить знамена Рейниры, открыть ворота и сдаться на милость неприятеля.

Блоха ему никакой милости не оказал. Гарта Заячью Губу притащили к нему и обезглавили вместе с двадцатью другими рыцарями, сохранившими верность королеве. Среди них был и сир Хармон Камышовый, прозванный Железотрясом, один из Семерых Всадников. Не пощадили и госпожу над шептунами Мисарию из Лиса, невзирая на ее пол. Бледную Пиявку схватили при попытке бегства и погнали обнаженной через весь город от Красного замка к Божьим воротам, нещадно бичуя при этом. Сир Перкин обещал пощадить Мисарию и отпустить на все четыре стороны, если она дойдет живой до ворот. Леди Горе сумела одолеть лишь половину пути, после чего упала мертвой на брусчатку. На спине ее едва ли остался хотя бы один нетронутый кнутом клочок белой кожи.

Септон Юстас опасался за собственную жизнь. «Только милостью Матери я и спасся», пишет он, хотя более вероятно, что сир Перкин не пожелал ссориться со Святой Верой. Блоха также выпустил на свободу всех узников из темниц под замком — в их числе были великий мейстер Орвиль и Морской Змей — лорд Корлис Веларион. Оба остались у сира Перкина под рукой и на следующий день вместе с вдовствующей королевой Алисентой из дома Хайтауэров были свидетелями того, как нескладный оруженосец Блохи Тристан воссел на Железный трон. В каменных мешках под замком люди Перкина обнаружили даже бывшего мастера над монетой короля Эйгона, сира Тиланда Ланнистера — он был все еще жив… хотя палачи Рейниры выкололи ему глаза, вырвали все ногти на руках и ногах, отрезали уши и мужское достоинство.

А вот у мастера над шептунами короля Эйгона дела шли гораздо лучше. Лорд Харренхолла Ларис Стронг, прозванный Косолапым, объявился целым и невредимым откуда ни возьмись: он, точно восстав с того света, проковылял по залам Красного замка, словно никогда их и не оставлял, принял самые теплые приветствия от сира Перкина Блохи и занял почетное место рядом с новым «королем».

Бегство королевы не принесло мира в Королевскую Гавань. «Три короля царствовали над городом, каждый на собственном холме, но их несчастные подданные не находили ни закона, ни правосудия, ни защиты, — говорит «Доподлинное изложение». — Ни один дом в городе не был в безопасности от грабежа, и ни одна девица — от насилия». Такой хаос в столице продолжался более месяца.

Мейстеры и другие книжники вслед за Манканом пишут об этом времени как о Луне Трех королей (другие называют ее Безумной луной), но это название не соответствует действительности, ибо Пастырь никогда не объявлял себя королем, по-прежнему именуя себя смиренным сыном Семерых. Но нельзя спорить с тем, что он повелевал десятками тысяч горожан из руин Драконьего Логова.

Головы пяти убитых его приверженцами драконов водрузили на колья, и каждый вечер Пастырь являлся среди них и проповедовал. Теперь, когда драконов не было, а угроза всесожжения отступила, пророк обратил свой гнев против знати и богачей. Только бедным и смиренным суждено вступить в чертоги богов, объявил он; лорды, рыцари и богатеи будут низвергнуты за их гордыню и алчность в пекло.

— Сбросьте шелка и атлас и облеките телеса домотканой одеждою, — вещал он своим последователям, — отриньте башмаки и ходите по миру босыми, как Отец сотворил вас.

Тысячи горожан повиновались ему. Но тысячи отвернулись, и каждый вечер собирающиеся на проповедь толпы становились все меньше и меньше.

На другом конце улицы Сестер, на холме Висеньи, процветало вольное королевство Геймона Белокурого. Двор этого четырехлетнего короля-бастарда состоял из шлюх, скоморохов и воров, а охраняли его власть шайки головорезов, наемников и пьяниц. Один за другим шли указы из Дома Поцелуев, где восседал малолетний король, и каждый последующий был возмутительнее предыдущего. Геймон повелел, что в делах наследования отпрыски обоего пола впредь будут равны, что в голодную годину сирым и нищим следует раздавать пиво и хлеб, что воины, утратившие на войне конечность, вправе получать кров и пропитание у того лорда, на службе которому потеряли конечность. Геймон предписал также, чтобы мужья, поднявшие руку на жен, в свою очередь также были биты без оглядки на то, какими деяниями заслужили их жены подобную кару. Если Грибок не ошибается, таковые эдикты, почти вне всяких сомнений, стали детищем дорнийской блудницы,