Пламя и кровь - Джордж Мартин

Своих лучших людей королева взяла с собой в Королевскую Гавань. Замок Драконий Камень, стоявший на острове, под защитой кораблей Морского Змея и высоких стен валирийской постройки, казался неприступным. Посему ее милость оставила для обороны невеликий гарнизон, большей частью состоявший из людей, что считались малопригодными для иного дела. То были седобородые старики и зеленые мальчишки; хромцы, увальни и калеки; воины, оправляющиеся от ран, люди сомнительной верности, люди, заподозренные в трусости. Над ними Рейнира поставила сира Роберта Квинса, человека способного, но постаревшего и растолстевшего.

Все источники сходятся в том, что Квинс являлся непоколебимым сторонником королевы. Однако иные из подначальных ему людей были не столь верны; они затаили некое недовольство и злобу из-за старых обид, истинных или надуманных. Среди них выделялся сир Альфред Брум. Он выказал ярое желание предать свою королеву в обмен на титул лорда, земли и золото, что ему посулили в случае, если Эйгон вновь займет трон. Долгая служба в гарнизоне позволила ему сообщить людям короля обо всех сильных и слабых местах Драконьего Камня. Он знал, кого из стражников можно подкупить или склонить на свою сторону, а кого надобно убить или бросить за решетку.

Когда настал срок, Драконий Камень пал менее чем за час. Воины, которых подговорил Брум, в час призраков открыли задние ворота, позволив сиру Марстону Уотерсу, Тому Путаному Языку и их подручным незаметно проскользнуть в замок. Один отряд овладел оружейной, другой захватил верных стражников и мастера над оружием Драконьего Камня. А сир Марстон застиг великого мейстера Герардиса в его воронятнике, и ни один ворон не успел вылететь из замка с вестью о нападении. Сир Альфред лично вел людей, ворвавшихся в покои кастеляна, застав врасплох сира Роберта Квинса. Пока Квинс пытался встать с постели, Брум вонзил копье в его огромный бледный живот. Грибок, прекрасно знавший обоих рыцарей, говорит, что сир Альфред презирал и недолюбливал сира Роберта. Этому можно поверить, ибо удар был такой силы, что острие пробило насквозь тело сира Роберта, перину и соломенный матрас и вошло в пол.

Замысел потерпел неудачу лишь в одном. Пока Том Путаный Язык и его головорезы ломали дверь в опочивальню леди Бейлы, желая пленить ее, девочка выскользнула в окно и, карабкаясь по крышам и стенам, спустилась во двор. Люди короля позаботились поставить охрану у строения, где содержали драконов крепости, но Бейла выросла в замке и знала ходы и выходы, неизвестные преследователям. Когда ее настигли, Бейла уже сняла цепи с Лунной Плясуньи и надела на нее седло.

А далее было так. Король Эйгон II, пролетев на Солнечном Огне над дымящейся вершиной Драконьей горы, снижался, намереваясь торжественно вступить в замок. Он ожидал, что Драконий Камень благополучно пребывает в руках его людей, а сторонников королевы перебили или захватили. Но навстречу ему взлетела Бейла Таргариен, дочь принца Деймона от леди Лейны, столь же бесстрашная, как и ее отец.

Юная бледно-зеленая драконица с жемчужными рогами, гребнем и костями крыльев — такова была Лунная Плясунья. Если не учитывать больших крыльев, величиной она не превосходила боевого коня, а весила и того менее. Однако Лунная Плясунья была весьма проворна, а Солнечному Огню, хоть и намного более крупному, по-прежнему досаждало изломанное крыло, к тому же он недавно был изранен Серым Призраком.

Драконы встретились посреди тьмы, что приходит перед рассветом: тени в небесах, своим огнем осветившие ночь. Лунная Плясунья уклонилась от челюстей и пламени Солнечного Огня, стрелой пронеслась под его цепкими когтистыми лапами, затем развернулась и располосовала большого дракона сверху, нанеся ему длинную дымящуюся рану вдоль спины и разодрав его покалеченное крыло. Люди, наблюдавшие за ними снизу, говорили, что Солнечный Огонь закачался, ровно хмельной, стараясь удержаться в воздухе… а Лунная Плясунья вновь повернула и ринулась на него, изрыгая огонь. Солнечный Огонь ответил жаркой струей золотого пламени, столь яркого, что оно осветило двор замка, будто второе солнце. Пламя угодило Лунной Плясунье прямо в глаза. Скорее всего, юная драконица мгновенно ослепла, но все же налетела на Солнечного Огня, сплетясь с ним в клубок из крыльев и когтей. Пока драконы падали, Лунная Плясунья раз за разом вгрызалась в шею Солнечного Огня, вырывая куски плоти, а старший дракон вонзал когти ей в подбрюшье. Окутанная пламенем и дымом, слепая и истекающая кровью, Лунная Плясунья отчаянно била крыльями, пытаясь вырваться, но все ее усилия лишь замедлили падение.

Люди во дворе в испуге разбежались, расталкивая друг друга, когда драконы, все еще сражаясь, обрушились на твердый камень. На земле изворотливость Лунной Плясуньи оказалась бесполезной против величины и веса Солнечного Огня. Вскоре зеленая драконица затихла. Золотой дракон издал победный крик и попытался взлететь снова, но лишь рухнул оземь, истекая горячей кровью из ран.

Король Эйгон спрыгнул с седла, когда драконы были еще в двадцати футах от земли, и сломал обе ноги. Леди Бейла не покинула Лунную Плясунью до самого конца. Обожженная и помятая, девочка все же нашла силы отстегнуть седельные цепи и отползти, пока ее дракон корчился в предсмертных судорогах. Когда Альфред Брум вытащил меч, чтобы прикончить Бейлу, Марстон Уотерс вырвал клинок из его руки. Том Путаный Язык отнес девочку к мейстеру.

Так король Эйгон II завоевал родовой замок дома Таргариенов, но цена, уплаченная им, оказалась ужасной. Солнечный Огонь более не мог летать. Он оставался во дворе, где упал, питаясь останками Лунной Плясуньи, а позднее овцами, забитыми для него гарнизоном. А Эйгон II прожил остаток дней своих в великих мучениях… хотя, к его чести, когда великий мейстер Герардис поднес ему макового молока, его милость отказался.

— Более по такой дороге я не пойду, — заявил он. — И я еще не выжил из ума, чтобы пить зелья, которые приготовил мне ты — прихвостень моей сестрицы.

Король велел повесить Герардиса на той самой цепи, которую принцесса Рейнира когда-то сорвала с шеи великого мейстера Орвиля и вручила Герардису. Ему, однако, не даровали милости резкого падения и перелома шеи — вместо этого мейстер долго задыхался в петле, дрыгая ногами. Трижды, когда Герардис был уже почти мертв,