Пламя и кровь - Джордж Мартин

После этого король Эйгон уделил время и Пастырю. Когда пророка привели к Железному трону, чтобы свершить над ним правосудие, Пастырь отказался каяться или признать измену, но указал на короля обрубком руки и сказал его милости: «Не окончится еще этот год, как мы свидимся в преисподней», — точно то же он говорил при пленении захватившему его Борросу Баратеону. За эту дерзость Эйгон велел вырвать Пастырю язык раскаленными щипцами, после чего приговорил пророка и его «соумышленников по измене» к смерти через сожжение.

В последний день года двести сорок одного «босоногого агнца» — всех самых пылких и убежденных приверженцев Пастыря — вымазали смолой и приковали к столбам вдоль мощеной проезжей улицы, уходящей на восток от Сапожной площади и ведущей на холм к Драконьему Логову. Как только прозвонили колокола городских септ, отмечая конец старого года и приход нового, король Эйгон II в своих носилках двинулся по улице (с тех пор известной как Путь Пастыря вместо прежнего названия «Холмовая улица»), а по бокам ехали конные рыцари с факелами, поджигая скованных агнцев и тем освещая дорогу королю. Так его милость поднялся на самую вершину холма, где среди пяти драконьих голов был прикован сам Пастырь. Эйгон, оперевшись на двух рыцарей Королевской гвардии, поднялся с подушек, доковылял до столба, к которому был прикован пророк, и поджег его собственноручно.

Септон Юстас позже писал об этом времени: «Не стало беззаконной Рейниры, как и ее драконов, и были повержены скоморошьи короли, а все же страна не знала мира». Теперь, когда единокровной сестры короля уже не было в живых, а ее последний выживший ребенок оставался при дворе пленником, король Эйгон II мог разумно предполагать, что все, кто все еще противятся его власти, уступят и сложат оружие… и так бы оно, наверное, и случилось, если бы его милость прислушался к совету лорда Велариона и своим указом объявил бы всеобщее помилование всем лордам и рыцарям, поддержавшим партию королевы.

Король, увы, таким великодушием не отличался. Эйгон II, наущаемый к тому своей матерью, вдовствующей королевой Алисентой, твердо вознамерился совершить возмездие над всеми, кто предал его и пытался свергнуть. Он начал с Королевских земель, послав своих собственных людей и воинов Штормовых земель из армии Борроса Баратеона против Росби, Стокворта и Сумеречного Дола, а также окрестных замков и селений. Хотя лорды этих земель, как только стюарды и кастеляны сообщали им о нависшей угрозе, спешно спускали со стен расчетверенное знамя Рейниры и поднимали золотого дракона Эйгона, всех их арестовали и в кандалах привезли в Королевскую Гавань — выказать надлежащее почтение королю. Никого из арестованных не выпускали на волю, пока он не соглашался уплатить за себя изрядный выкуп и оставить короне пригодных для нее заложников.

Эта кампания оказалась серьезной ошибкой, ибо она только пуще прежнего настроила против короля бывших сторонников королевы. Вскоре в Королевскую Гавань пришли вести, что в Винтерфелле, Барроутоне и Белой Гавани во множестве собираются воины. В Речных землях скончался престарелый, давно прикованный к кровати лорд Гровер Талли (по словам Грибка, когда лорд Гровер узнал, что во второй битве за Тамблтон его дом сражался против законного монарха, старика хватил удар), и теперь его внук Эльмо, наконец-то ставший лордом Риверрана, не стал ждать, пока его постигнет судьба лордов Росби, Стокворта и Дарклина, и вновь созвал лордов Трезубца на войну. Под его знамена встали: Бенджикот Блэквуд из Воронодрева, уже закаленный боец в свои тринадцать лет; его юная и свирепая тетушка Черная Али с тремя сотнями луков; леди Сабита Фрей — хищная и беспощадная леди Переправы; лорд Хьюго Вэнс из Приюта Странника; лорд Джорах Маллистер из Сигарда; лорд Роланд Дарри из замка Дарри; и даже Хамфри Бракен, лорд Каменного Оплота, чей дом доселе поддерживал сторону короля Эйгона.

Еще грознее были вести из Долины, где леди Джейн Аррен собрала полторы тысячи рыцарей и восемь тысяч солдат, а также отправила послов в Браавос за кораблями, чтобы переправить это войско морем к Королевской Гавани. У них был и свой дракон. Леди Рейна из дома Таргариенов, сестра-близнец отважной Бейлы, забрала с собой в Долину драконье яйцо… и оно проклюнулось: вылупился бледно-розовый детеныш с черными рогами и гребнем. Рейна дала своему дракону имя Утро.

Хотя нужны были еще годы и годы, чтобы Утро выросла и могла носить на себе всадника, зеленый совет был немало удручен самой вестью о появлении на свет нового дракона. Как указала королева Алисента, если у мятежников есть свой дракон, а у сторонников законного короля нет, простой народ может счесть, что у противной стороны больше прав на трон.

— Мне нужен дракон, — сказал Эйгон II, когда ему сообщили об этом.

Кроме детеныша, вылупившегося у леди Рейны, во всем Вестеросе осталось всего три живых дракона. Овцекрад пропал вместе с Крапивой, но, как полагали, они должны были скрываться где-то на полуострове Расколотая Клешня или в Лунных горах. Каннибал по-прежнему обретался на восточных склонах Драконьей горы. Среброкрылая, согласно последним вестям, покинула тамблтонское пепелище и будто бы устроила себе логово на скалистом островке посреди Алого озера.

Боррос Баратеон отметил, что серебристая драконица королевы Алисанны уже один раз принимала нового наездника.

— Почему бы ей не принять и третьего? Подчините себе дракона — и ваш престол в безопасности.

Но Эйгон II был не в состоянии даже ходить или стоять, не говоря уж о том, чтобы садиться верхом на дракона. Его милости недоставало сил даже для долгого путешествия через все государство к Алому озеру, через области, кишащие предателями, мятежниками и недобитками.

Такое предложение, прямо сказать, никуда не годилось.

— Обойдусь без Среброкрылой, — объявил его милость. — У меня будет новый Солнечный Огонь, еще прекраснее и яростней, чем прежний.

Вороны полетели на Драконий Камень: там в подземельях и погребах под стражей хранились яйца таргариеновских драконов; иные из них были настолько стары, что обратились в камень. Тамошний мейстер отобрал семь наиболее многообещающих яиц — в честь Семерых богов — и отправил в Королевскую Гавань. Король Эйгон держал их в собственных покоях, но ни из одного так и не вылупился дракон. Грибок рассказывает, будто бы его милость