Императорский пион - Лю Ляньцзы

Я приказала Цзиньси подать чай и вновь посмотрела на государя.

– Я вышивала одну безделицу. Это занятие помогает мне скоротать время, когда больше нечем заняться. Ваше Величество, а вы где были с утра?

– Я только что был у императрицы, где встретил сяоюань Ань. Мы немного поговорили и разошлись. – Сюаньлин пригляделся к мешочку и спросил: – А что ты вышиваешь?

Приподняв мешочек, я показала его императору и ответила с улыбкой:

– Я задумала вышить для Вашего Величества мешочек для благовоний, вот только вышиваю я очень медленно, потому у меня проступила только голова дракона. А еще я не знаю, какого цвета вышить благовещие облака[16].

– Неважно, какого они будут цвета, выбирай любой. Для меня ценнее всего твои теплые чувства и добрые намерения.

– Эта вещь будет касаться вашего драгоценного тела, поэтому я должна относиться к ней со всей серьезностью, – ответила я, склонив голову. – К тому же, как вы и сказали, этот мешочек – проявление моих теплых чувств, поэтому мне хочется, чтобы он был без изъянов.

Сюаньлин улыбнулся и задумчиво посмотрел на мой наряд.

– Сиреневый цвет тебе к лицу, – сказал он. – И отлично сочетается с основным фоном и золотым драконом.

– Золотой дракон, парящий среди «лиловых облаков, пришедших с востока»![17] Такой узор наверняка принесет удачу! – я ослепительно улыбнулась, глядя на императора.

Мы непринужденно разговаривали о всяких пустяках, а в это время иголка с ниткой порхали над тканью. Вскоре вышивка была окончена. Сюаньлин восхищенно поцокал языком, но принял подарок не сразу. Сначала он снял с моей шпильки жемчужную подвеску, положил ее в мешочек и сказал:

– Как эта жемчужина касалась твоих волос каждый день, так и я буду каждый день носить с собой этот мешочек и ни на минуту не буду с ним расставаться. Ты рада?

Я покраснела, а в мыслях презрительно сплюнула, но ничего не сказала.

Сюаньлин обвел взглядом Иньлюйсюань и заявил:

– Мы уже долго здесь сидим, но зал все еще не прогрелся, хотя служанки принесли целых четыре жаровни. В главном зале всегда было тепло. Скажи мне, почему ты не живешь в Инсиньдяне?

– В Иньлюйсюане тихо и спокойно, и мне это нравится, – негромко ответила я.

– Хм… В тот вечер, когда мы с тобой играли в шашки, бамбук, что растет позади павильона, шумел так сильно, словно ломался под тяжестью снега или ветер вырывал его с корнем. И про это ты говоришь «тихо и спокойно»? А сегодня? Как ты собираешься спать в таком холоде?

На глазах выступили слезы, и я с трудом проговорила:

– После того, как я потеряла вашего сына, я не могла показаться вам на глаза. Инсиньдянь хранит воспоминания о наших счастливых днях. Разве могла я жить в нем как прежде после того, как повела себя так недостойно? Уж лучше я буду страдать от холода в Иньлюйсюане и каждый день молиться о том, чтобы у государя было как можно больше детей. – Даже я была тронута своими лживыми словами. В них не было ни капли искренности, но слово «сын» напомнило мне о потерянном ребенке и горьких днях, когда я с трудом переживала утрату.

Как я и ожидала, льстивые речи тронули сердце Сюаньлина. Он положил руки мне на плечи и сказал:

– Хуаньхуань, у меня сердце разрывается на части, когда вижу, как ты себя мучаешь. – Император и правда выглядел так, словно ему больно. – Ты не захотела жить одна в том зале, где раньше мы жили вдвоем, только потому, что меня не было рядом? Хуаньхуань, никто в гареме не любит меня, как ты. – Сюаньлин вытер слезы с моих щек и прошептал: – Я снова рядом с тобой. Давай вместе вернемся в Инсиньдянь, и пусть все будет так, как прежде.

Он намеренно подчеркнул слово «прежде». Я посмотрела на императора и улыбнулась, хотя в глазах все еще блестели слезы. Он хотел порадовать меня, но на душе стало еще тоскливее. Рядом со мной все тот же император, и мы будем жить в том же зале, но мои чувства уже никогда не будут прежними.

В тот вечер я не стала выпроваживать Сюаньлина, и страсть и желание, копившиеся в нем все эти дни, наконец вырвались наружу. На меня обрушился напор и энергия мужчины в самом расцвете сил, и мне пришлось терпеть накатывающие как волны ласки и горячие как огонь прикосновения.

Я проснулась поздно ночью, после полуночи, когда весь дворец погрузился в сон.

Красные занавески Инсиньдяня, сшитые из тонкого шелка с орнаментом из золотых перьев, как и прежде, впечатляли своей красотой. После стирки ткани вновь радовали яркими красками. У западного окна стояли горевшие так же ярко, как звезды, две красные свечи. Они были установлены в особые подсвечники из красной меди, на которых меж облаков летели резные фениксы. Свечи горели и плакали, роняя восковые слезы, и на холодной медной поверхности образовывались податливые ярко-красные «кораллы». Небо и земля погрузились в безмолвие. Даже ветер не завывал за окном. Слышно было лишь то, как таял снег на крышах и чуть слышно падал каплями на землю.

В спальне было очень жарко, и я вспотела. Мне пришлось лежать неподвижно, потому что, засыпая, Сюаньлин обнял меня за плечи с такой силой, что я не могла пошевелиться. Там, где его мускулистые руки касались моей груди, было липко и горячо из-за выступившего пота. Эти ощущения вызывали у меня тошноту.

Его неистовое желание, подобно бурному потоку, сбило меня с ног, утомляя физически и душевно. Когда мы оказались обнаженными, мое тело отреагировало на Сюаньлина как на незнакомца: неприветливо и холодно. Когда он набросился на меня с поцелуями, я почувствовала не только жар сухих губ, но и несдерживаемое нетерпение. Его необдуманное вторжение вызвало у меня неописуемо сильную боль.

Я улыбалась, но мыслями была далеко.

Не знаю, можно ли отделить чувства женщины от ее тела, но, когда сердце охладевает, тело становится пустым сосудом для чужой страсти, неспособным искренне принять ее. Я словно была сторонним наблюдателем, терпела и улыбалась без взаимных чувств и удовольствия.

Вишневый балдахин неподвижно свисал на пол, напоминая крылья огромной бабочки. И вот в первую ночь нового года, когда луна спряталась за облаками, которые нагнал ледяной ветер, проносящийся над покрытой снегом и льдом землей, меня пронзила неожиданная мысль: я оказалась в сетях, из которых не вырваться, а пасмурное холодное небо стало для меня стеклянным колпаком.

Мне суждено жить так – и