Магия тыквенных огней - Катерина Глинистая

на Рыночной площади. Зажигаются теплые желтые глаза фонарей, из которых многие все еще сохранили форму своих керосиновых предшественников, отбрасывают на осенние аллеи длинные дрожащие тени. Хеллоуин в этом городе кажется странным путником, сбившимся с дороги: тыквы по соседству со славянскими венками, разодетые в костюмы киношных монстров дети носятся мимо суровых барочных костелов, чьи шпили теряются в низком, по-октябрьски тяжелом небе.

Аня и Максим приехали в Гродно на выходные из шумного и никогда не спящего Минска за уютом, «европейскостью», легендами и мистическими историями, которые оживают в представлениях батлейки, в свете огня на поях хрупких танцовщиц, в костюмах таинственных пришельцев и горожан.

Пара гуляла по пешеходке, лавируя в шумном потоке толпы и наслаждаясь атмосферой осеннего города. Солнце давно зашло. Свет фонарей отражался в лужицах, скопившихся после дождя на мокром асфальте.

В потоке людей Аня зацепила взглядом прилавок с масками. Там толпилась детвора, выпрашивая у родителей дополнения к нарядам, хохотали подростки, примеряя на себя мемные и совсем не страшные маски популярных героев из сети. Она оглянулась на Максима и потянула его в сторону прилавка, не желая пропустить возможное развлечение.

– Ты серьезно, Нют? – усмехаясь, лениво спросил он, когда разглядел, куда именно устремилась его девушка.

– Макс. – Она надула губы и сморщила нос, чем моментально заставила его капитулировать.

Ларек стоял в стороне от главного потока рыночных торговцев, в глубокой нише между двумя каменицами. Странные, неровно мерцающие гирлянды из паучков, внутри которых прятались разноцветные лампочки, приглашающе подмигивали.

Аня сразу почувствовала: это не обычный ларек. Он был как алтарь древнего святилища, где пахло не пластиком и краской, а плавящимся воском свечей и сухими травами. На прилавке вместо яркого ширпотреба были разложены изделия, за каждым из которых чувствовалась собственная история. Никаких уродливых резиновых гримас из фильмов и комиксов. Только лица, застывшие в гипсе, дереве, воске, папье-маше и стеарине, бездумно рассматривающие прохожих. Прорези глаз затягивали засмотревшихся в черные омуты, и руки сами тянулись к ним, таким разным. Вот маска из бересты с прорезями глаз, похожими на щели в старых ставнях. Справа лик из стеарина, бледный и оплывший, как лицо утопленника. Одна из масок таяла от жара свечи, стоявшей рядом, ее черты менялись, рот медленно раскрывался в истошном немом крике.

По краям прилавка были выставлены тыквы, бледно-желтые, выскобленные до просвечивающей тонкой кожицы. Внутри дрожал мягкий свет настоящих свечей, который снаружи казался пульсирующим сердцем плода.

В центре стенда на бархатной подушке, черной, как ночное небо, лежала маска из вороненого бархата, цветом напоминающего сливу и запекшуюся кровь. Вытянутые миндалевидные отверстия глаз окаймлял тисненный черненым серебром узор, рот был тронут едва уловимой загадочной улыбкой существа, повидавшего за свою долгую жизнь все тайны этого города, а может, и всего мироздания. Этой маске не нужен был антураж, она выделялась, словно объемная фигура на плоском рисунке. Она звала, шептала, предлагала разглядеть себя поближе и узнать, что скрывается под ней. Будто там, в холодной тихой глубине, могло прятаться не лицо, а главный секрет осенней ночи.

Вокруг царил чужой навязанный праздник, ветер, словно шаловливый мальчишка в маскарадном костюме, безобразничал, швыряя охапки сухих листьев в толпу. Повсюду слышались смех и вскрики – веселье разносилось по городу. Только здесь, у прилавка, у этого странного манящего алтаря тебя будто окутывало безмолвие. Хищная, выжидающая тишина заполоняла пространство, и звуки, еще минуту назад разрывающие воздух – смех, крики, капризные просьбы и строгие отказы, – исчезали, погружались в вакуум и повисали в ожидании. Казалось, застывшие лики, гримасы и маски терпеливо ждут свою добычу. Добычу, которую они схватят, добычу, чье лицо совпадет с их безликой голодной сущностью, чью тихую боль или тайное желание они поглотят без остатка.

Аня затаила дыхание. Зрелище заворожило ее. Кончиками пальцев она несмело прошлась по маскам, лицам, обрывкам личин, и только когда коснулась нежного бархата цвета старого вина, перевела взгляд на руки.

«Вот она!» – подсказало что-то внутри.

Казалось, маска сама выбрала ее. Она была изящна в своей простоте, как те самые маски венецианских маскарадов. Аня поднесла ее к лицу, и та села как вторая кожа. Продрогшие пальцы ловко перевязали черные атласные ленты на затылке. Она повернулась к Максиму, который выцепил себе среди личин вульгарного резинового зомби.

– Ну и народ, – усмехнулся Максим, глядя на толпу ряженых. – Деды наши в эту ночь мертвых поминали, а мы в костюмы дурацкие наряжаемся. Духовная деградация какая-то.

Аня лишь пожала плечами. Ей нравилась эта игра, в которой можно было не быть привычной Аней. Она давала чувство азарта, тайны, поиска, позволяла увидеть мир с изнанки, ускользнуть от сотен глаз, стать центром праздника или незаметно раствориться в толпе. Маска меняла ее, делала невидимой для скучной реальности, открывая ей новую сторону себя, города и прохожих. Она чувствовала себя марионеткой в старинном кукольном театре. Бархат оставлял на коже легкое чувство прохлады и странное, щекочущее нервы, пускающее разряды тока по всему телу ощущение, будто теперь она смотрит на мир не своими глазами.

Макс, увидев, что Аня задумчиво зависла напротив крохотного зеркальца, быстро рассчитался, подцепил ее холодную ладонь и уволок прочь от прилавка, туда, где праздник захватывал город.

Совсем скоро вечер выдохся в такую же сырую, прохладную ночь. Но гулянья на центральной площади не затихали – они преображалась, трансформировалась и набирали новые обороты.

Фонари, старинные, с матовыми шарами плафонов, горели все ярче, превращая мокрую брусчатку в темное зеркало, отражающее другой Гродно: перевернутый, искаженный, совершенно чужой. Город, в котором всюду скрывались тени. Тени деревьев, которые так неестественно шевелились, тени от бутафорских рогов, от искусственных крыльев, от вычурных причесок, тени примеряемых масок и накинутых личин. Все это складывалось в причудливые узоры и формы, расплывалось и собиралось, скользило по стенам старинных камениц. Окна с резными наличниками смотрели на чужой праздник, храня молчание ушедших эпох.

Город не спал. Гудела площадь. И в приглушенном, обволакивающем рое звуков Аня слышала не только голоса – вот где-то за спиной в толпе зашелестел бархат венецианки. Затаив дыхание, она прислушивается, вырванная из потока звуков. Она ищет шепоток маски. И почти находит, но в следующую секунду раздается гортанный вой оборотня, и шепот снова теряется в какофонии звуков. А вот скрежет, и она уже прислушивается, повернув голову в другую сторону, к металлическим голосам под стальными лицами роботов. Вокруг люди, маски, крики и шепот, все сливается в один звук и рассыпается на тысячи разных созвучий. Толпа больше не толпа, люди – не люди, каждый стал кем-то другим. Из этой вязкой мелодии то и дело вырываются обрывки смеха, вскрики, возгласы, приглушенные музыкой.

Гуляя и наслаждаясь атмосферой мистического Гродно, Макс и Аня неожиданно оказались в самом центре старого города.