Пламя и кровь - Джордж Мартин

и настойки. Лихорадку удавалось немного замедлить, уложив больного в бадью со снегом и ледяной водой, но это не изгоняло болезнь, как скоро обнаружили боровшиеся с ней мейстеры. На второй день больной бился в жестоком ознобе и жаловался на холод, хотя сам был горячим как печка; на третий день начинались бред и кровавый пот. На четвертый день человек умирал… или начинал выздоравливать, поборов лихорадку. Только один заболевший из четырех пережил Зимнюю горячку; Семь Королевств не видели такого ужасного мора со времен трясучки, опустошавшей страну при Джейхейрисе I.

В Королевской Гавани первые случаи смертельного румянца были замечены на побережье реки среди моряков, перевозчиков, рыботорговцев, погрузчиков и портовых шлюх, что работали близ Черноводного залива. Еще не зная о своей болезни, они распространили заразу во всех частях города, как среди бедных, так и среди богатых. Когда слухи достигли двора, великий мейстер Манкан лично пошел осмотреть нескольких больных, чтобы убедиться, что это Зимняя горячка, а не какая-то более легкая болезнь. Увиденное встревожило Манкана; он даже не вернулся в замок, боясь, что тоже заразился, осматривая нескольких больных шлюх и грузчиков. Вместо этого он послал помощника со срочным письмом для королевского десницы; сир Тиланд немедленно приказал золотым плащам запереть ворота в город и следить за тем, чтобы никто не вошел в него и не покинул его пределы, покуда лихорадка не пройдет. Он также велел запереть главные ворота Красного замка, чтобы оградить от болезни двор и короля.

Но для Зимней горячки, увы, не были преградой ни ворота, ни стража, ни замковые стены. Хотя лихорадка словно бы и делалась менее смертоносной с продвижением на юг, люди продолжали заболевать десятками тысяч, три четверти заболевших умерло. Великому мейстеру Манкану посчастливилось быть в числе выжившей четверти… но сир Уиллис Фелл, лорд-командующий Королевской гвардии, умер вместе с двумя своими братьями по мечу. Защитник Державы Леовин Корбрей, заразившись, заперся в своих покоях и пытался вылечиться горячим вином с пряностями; он и его любовница умерли, как и несколько их слуг. Две фрейлины королевы Джейхейры слегли от лихорадки и не встали, хотя сама маленькая королева осталась живой и здоровой. Умер лорд-командующий городской стражи; его преемник присоединился к нему в могиле девять дней спустя. Болезнь не обошла даже регентов; заболели лорд Вестерлинг и лорд Мутон. Лорд Мутон одолел лихорадку и выжил, хоть и сильно ослаб; Роланд Вестерлинг, человек пожилой, скончался.

Одну смерть можно было бы назвать милосердной. Вдовствующая королева Алисента из дома Хайтауэров, вторая жена короля Визериса I и мать его сыновей Эйгона, Эймонда и Дейрона и его дочери Хелейны, умерла в ту же ночь, что и лорд Вестерлинг, исповедавшись своей септе. Она пережила всех своих детей и провела последний год своей жизни в своих покоях в обществе септы, служанок, которые приносили ей еду, и стражников, стоявших за дверью. Ей давали книги, иголки и нитки, но ее охранники говорили, что Алисента больше плакала, чем читала или шила. Однажды она разорвала всю свою одежду на куски. К концу года она начала говорить сама с собой и глубоко возненавидела зеленый цвет.

В ее последние дни разум вдовствующей королевы, казалось, прояснился.

— Я хочу снова увидеть своих сыновей, — сказала она септе, — и Хелейну, мою милую девочку, о… и короля Джейхейриса. Я буду читать ему, как читала, когда была маленькой. Он говорил, что у меня прекрасный голос.

(Странно, но в свои последние часы королева Алисента часто говорила о Старом короле, и ни разу о своем муже, короле Визерисе). Неведомый пришел за ней дождливой ночью, в час волка.

Все эти смерти были точно записаны септоном Юстасом, который заботится о том, чтобы передать нам вдохновляющие последние слова каждого великого лорда и благородной леди. Грибок также упоминал мертвых, но все же больше времени уделял безумствам живых. Как один оруженосец убедил симпатичную служанку уступить ему свою невинность, сказав ей, что у него был жар и «через четыре дня я буду мертв, и я не хочу умирать, не познав любви». Уловка оказалась настолько удачной, что он повторил ее с шестью другими девушками… но когда ему не удалось умереть, они начали болтать, и его план вышел наружу. Грибок приписывает собственное выживание пьянству. «Я рассудил, что если выпью достаточно вина, то может быть так и не узнаю, что заболел, а каждый дурак знает, что то, чего ты не знаешь, никогда тебе не повредит».

В те темные дни на первый план ненадолго вышли два неожиданных героя. Одним был Орвиль; тюремщики освободили его из камеры, когда многие другие мейстеры слегли из-за лихорадки. Старость, страх и долгое заточение превратили его в тень прежнего себя, и его лекарства и микстуры оказались не более эффективными, чем у других мейстеров, но Орвиль работал не покладая рук, чтобы спасти тех, кого мог, и облегчить страдания тех, кого не мог.

Другим героем, ко всеобщему удивлению, был молодой король. К ужасу своей Королевской гвардии, Эйгон проводил дни, навещая больных, и часто сидел с ними часами, иногда держа их руки в своих собственных или успокаивая их горящий лоб прохладными, влажными тканями. Хотя его милость редко говорил, он делился с ними своим молчанием и слушал, как они рассказывали ему истории из своей жизни, умоляли его о прощении или хвастались завоеваниями, добрыми делами и детьми. Большинство из тех, кого он посетил, умерли, но те, кто выжил, впоследствии приписывали свое выживание прикосновению «исцеляющих рук короля». Но если прикосновение короля и обладало какой-то чудесной силой, как верили многие простолюдины, эта сила подвела его тогда, когда была нужнее всего. Последним больным, которого посетил Эйгон III, был сир Тиланд Ланнистер.

В самые темные дни города сир Тиланд оставался в Башне десницы, и днем, и ночью ведя войну с Неведомым. Хоть десница и был слеп и изувечен, он вплоть до самого конца не мог пожаловаться ни на что, кроме усталости… но как же жестока оказалась судьба: однажды утром, когда худшее было позади и новые случаи заражения горячкой сошли на нет, сир Тиланд приказал своему слуге закрыть окно.

— Здесь очень холодно, — сказал он, хотя в очаге горел огонь, а окно уже было закрыто.