Сила Немногих - Джеймс Айлингтон

Я вижу, как она обдумывает, стоит ли отвечать. Делаю полшага назад, к лебёдке.

После этого — настоящий поток сведений. Яростных, полных самоненависти, и я не уверен, можно ли доверять им хоть в чём-то. Но я тщательно запоминаю — сквозь боль от ран и боль сердечную. Мысленно фиксирую имена, которых у меня ещё нет. Большинство из тех, что значились в списке Остия, она выдаёт — явно куда охотнее сдавая контакты из Военного ведомства, нежели из Ангвиса. Но по мере того как проходят секунды и я выгляжу всё менее впечатлённым, она добавляет ещё. Безвестные Октавы и Септимы, а затем — Магнус Квинт из Религии, который участвовал в некоторых встречах на Форуме на протяжении минувшей недели.

— Это всё, — говорит она наконец. — Это всё, Диаго. Клянусь. Все, кто знал о навмахии и Юдициуме.

Я запечатлеваю последние сведения в памяти и не ослабляю давления. — А оружие, которое ты применила на навмахии? — Я много думал об этом снова на прошедшей неделе. Не только о его разрушительной природе, но и о том, как оно полностью подавляло способность использовать Волю вокруг себя. Одно из немногого, что при должном применении могло бы остановить надвигающиеся кровопролития прежде, чем они начнутся.

— Только Эстеван знал все детали. Он говорил, что применение его было великим, необходимым злом. Он не хотел давать кому-либо возможность решить, что его следует использовать снова после его ухода. — Она замечает моё недовольство ответом. Запинается. — Остий! Остий помогал ему с некоторыми частями — теми, в которых Эстеван недостаточно разбирался, чтобы собрать в одиночку. Я однажды слышала, как он говорил, что это — сила, рождённая в схватке куда более древней и опасной, чем борьба против Иерархии. Но он никогда не говорил об этом со мной. Никогда. Я клянусь.

Я морщусь, но киваю, признавая честность её очевидного ужаса. Трудно не испытывать сочувствия. Трудно не думать, что она заслуживает каждой секунды этого.

— Объясни мне, почему я не должен оставить тебя здесь. — Я не отвожу взгляда от её умоляющих глаз. — Ты и Ангвис несут ответственность за столько смертей, Релуция. За столько боли. По моему суждению, если кто-то и заслуживает оказаться здесь — то это ты.

Она просто висит несколько мгновений. Вероятно, в отчаянии пытается решить: говорить ли честно или сказать то, что, по её мнению, я хочу услышать.

— Порой жизни, прожитые в страдании, приходится приносить в жертву, чтобы те, что последуют за ними, не оказались ещё хуже, Диаго, — произносит она наконец. — Я ненавижу это, ты знаешь. Так же, как ненавидел Эстеван. Но это работает. Разве ты не видел — там, снаружи? Недовольство? Брожение? Октавы и Септимы перешли от смирения со своим положением к осознанию его истинной природы. К пониманию того, что их роль в Республике — поскольку им не повезло родиться иначе — быть орудиями. Просто вещами для использования. Навмахия разбудила их ото сна. А затем Юдициум заставил их господ сосредоточиться больше друг на друге, нежели на них. Он показал им, что их правители мелочны, ограниченны и никогда не заслуживают доверия. Он показал им правду.

Я медленно качаю головой. Устало.

— Значит, несчастная жизнь сейчас стоит меньше, чем чья-то потенциально лучшая жизнь в будущем? — Я смотрю на неё. Даже здесь, даже сейчас она всё ещё не может этого понять. — Эти люди, быть может, несчастны, быть может, их используют, быть может, они и сами ответственны за это. Но это не значит, что они заслуживают смерти. И это никоим образом не даёт тебе права их убивать.

— Я никогда не говорила, что имею право, Диаго. — Теперь увереннее. Словно, продолжая разговор, она считает, что убеждает меня. — Только — обязанность. Мы делаем то, что необходимо для перемен. Ты же понимаешь это.

— Я понимаю это. Ты делала то, что считала наилучшим для мира. И была готова принять последствия. — Я приседаю рядом с ней. Позволяю ей встретить мой взгляд. — Так вот последствия. Мой друг была убита меньше часа назад. Её голову раздробил Терций. Отчасти это моя вина. В значительной мере — моя вина. Но она была бы сейчас рядом со мной, если бы не твоя проклятая война.

Тогда она видит это в моих глазах. Её цепи начинают звенеть. — Диаго. — Она качает головой. — Диаго, не делай этого. Я могу помочь тебе. Я тебе нужна.

— Нет, Релуция, — говорю я тихо. — Благодаря тому, что ты сделала там, снаружи, — нет.

— Освободи меня. — Она начинает биться. Её цепи кричат в темноту. — ОСВОБОДИ МЕНЯ, ДИАГО! ТРУСЛИВЫЙ ГНИЛЕЦ! ТЫ—

Я пинаю лебёдку. Цепь разматывается. Её крики смолкают.

УЛЬЦИСКОР В ПОЛУЗАБЫТЬИ, ПОЧТИ НЕСПОСОБЕН ИДТИ, КОГДА Я помогаю ему подняться по лестнице. Он даже не думает взглянуть в нишу Релуции, когда мы проходим мимо, — слишком поглощён попытками догнать самого себя, вернуть вялый разум в рабочее состояние. Спустя минуту-другую я с некоторым беспокойством понимаю, что дело не только в Саппере. Он лишился своей пирамиды из-за него. Он из Октавов, но привык быть Магнусом Квинтом. Должно быть, жизнь теперь кажется ему похожей на движение сквозь трясину.

Мы бредём в молчании, и Ульцискор в конце концов почти способен идти, не опираясь на меня. Мой приёмный отец почти не говорил, но, когда мы уже видим лестницу, он бросает на меня взгляд. — Ланистия?

— Она прямо впереди. Она всё объяснит.

— Как она?

— Усталая и сердитая.

Пауза, пока мы с трудом поднимаемся, а затем: — Есть шанс, что ты сможешь вернуть меня назад?

Мы тихо смеёмся, хотя у меня нет настроения для этого. Бредём дальше, но затем Ульцискор поднимает руку и оседает на стену. Я терпеливо жду. Я видел мужчин и женщин, освобождённых от Сапперов прежде. Никто из них никогда не добирался до двери без нескольких остановок на отдых.

Через несколько секунд дыхание Ульцискора выравнивается. Он смотрит на меня. — Почему?

Я качаю головой. — Что — почему?

— Это я заставил тебя пройти Лабиринт. Это я заставил тебя рисковать жизнью. — В его голосе звучит что-то, чего я прежде никогда не слышал. Стыд? — Я не