Паломничество мечей - Энтони Райан

находил в этом ничего удивительного, никакого чувства благоговения. Лицо Майши перед тем, как змеиные челюсти сомкнулись на ней, запечатлелось в его памяти с ясностью, которая никак не хотела исчезать. Никакой мести, сказала она. Он знал, что она говорила по-доброму, освобождая его от любых обязательств перед ее памятью, но для него это было похоже на проклятие.

Именно так, мой повелитель, раздался голос. Ибо кто ты без мести?

"Она была хорошей женщиной, - сказала ему Ищейка. "Но она сама выбрала свой конец и встретила его достойно. Смерть, которую следует почтить. Память, которую нужно беречь". Он знал, что в ее народе не принято открыто выражать сочувствие, и детей, рожденных в кланах заклинателей зверей, за это наказывали. Поэтому, как он понял, ей тоже было тяжело.

"Еще один день пути, - сказал он, кивнув в сторону Полумесяца. "И твоя молитва будет услышана".

"Если он захочет ее услышать. Возможно, он сочтет твою более достойной".

"Сомневаюсь, что достоинство имеет к этому отношение", - сказал Книжник. Черты его лица были как можно более невыразительными, но всякий раз, когда он смотрел на Паломника, в них проскальзывал обвиняющий взгляд, заставляя голос постоянно повторять замечание.

Почему ты позволяешь ему жить? говорил он. Ты рискуешь слишком многим ради удовольствия наблюдать за жестокостями Безумного Бога. И какие у тебя гарантии, что сумасшедший псих убьет его в любом случае? Сделай это сейчас, мой повелитель.

"Сюда, - заявил Жрец, направляясь к высеченным в западном склоне уступа ступеням из обветренного камня. Паломник наклонил голову к Книжнику, жестом показывая ему идти вперед, что тот и сделал после еще одного плохо скрываемого взгляда ненависти.

Небо потемнело от туч к тому времени, когда они спустились по лестнице и ступили на темную поверхность равнины, принеся с собой сильный ветер с дождем. Это усилило представление о земле перед ними как о чем-то вроде окаменевшего моря. Поверхность была сформирована из твердого черного кристалла, который поднимался и опускался по мере того, как простирался в обе стороны, в некоторых местах образуя подобие набегающих волн или бурлящих течений. Пилигриму было трудно поверить, что это дело рук стихий, и священник подтвердил это подозрение, когда они начали свой путь по продуваемому всеми ветрами стеклу.

"Когда-то здесь было огромное зеркало из обсидиана, - сказал он. "Созданное Прощающим как идеальное отражение небес. Веками ни трещинки, ни царапинки не омрачали его поверхность, сколько бы молящихся ни проходило по нему. После падения он стал таким. Никто не знает, почему, но считается, что он не мог больше выносить вида совершенства и превратил его в море, охваченное бурей".

"Совершенство невозможно, - сказал Книжник, - это цитата из "Наставлений Первого Воскресшего". "Только через наши несовершенства мы познаем себя".

"Тогда, - сказала ему Ищейка, - ты должен знать себя очень хорошо".

Дождь начался с новой силой, когда небо скрылось за плотной пеленой туч. За неимением укрытия им ничего не оставалось, как плотнее закутаться в плащи и двинуться в путь по изрезанной равнине. Вскоре к шторму и ливню присоединились молнии, что усилило ощущение, будто они дрейфуют в водовороте вдали от суши.

"Как думаешь, он знает, что мы идем? крикнула Ищейка, перекрикивая вой ветра.

Паломник прищурился, глядя на Полумесяц, который теперь был просто огромной тенью на фоне дрейфующих облаков, если не считать вспышек молний, прочерчивающих по его бокам короткие полосы свечения. Меч издавал неприятный звон, когда он шел дальше, но голос молчал. Чем ближе они приближались к цели, тем задумчивее становился голос, словно погружался в непрошеное раздумье. Что бы ни ждало их в Полумесяце, голос явно не радовался встрече.

После долгого пути, во время которого шторм несколько раз то усиливался, то ослабевал, Жрец резко остановился на фоне высокой застывшей волны. Вспышка молнии осветила сравнительно ровный участок стекла, за которым виднелось множество человеческих фигур. Когда буря снова стихла, а тучи немного поредели, дневной свет заиграл над несколькими сотнями людей. Все они были худыми, как скелеты и в основном голыми, если не считать лохмотьев, накинутых на немногих из них. Некоторые бесцельно бродили по кругу, склонив головы, другие расхаживали взад-вперед, оживленно жестикулируя. Большинство просто стояли и смотрели на Полумесяц. Но все без исключения говорили.

"Еще упыри?" задался вопросом Книжник, оглядывая толпу.

"Упыри не разговаривают", - ответил Жрец. Его брови нахмурились в знак мрачного понимания, он снова двинулся вперед, без видимого страха приближаясь к ближайшей фигуре. Это был мужчина, высокий, с остатками некогда внушительных мышц, все еще державшихся на его костях. Он стоял на стекле обнаженным, то и дело воздевая руки к полумесяцу, и снова и снова повторял одну и ту же просьбу.

"Пожалуйста, верни мне моего сына. Пожалуйста, верни мне моего сына..."

Он не обращал внимания на Жреца, когда клирик приостановился, продолжая читать мантру, не отрывая взгляда от затененной громады Полумесяца. Жрец склонил голову в мимолетной печали, прежде чем жестом пригласить их следовать за ним, повернулся и продолжил путь. Паломник взглянул на высокого мужчину, когда проходил мимо, и увидел бородатое, широкоскулое лицо, не замечающее ничего, кроме своего бесконечного вопроса. Затем они прошли мимо женщины, молодой и частично одетой в остатки некогда красивой одежды, превратившейся в заплесневелые лохмотья. Она двигалась неровными кругами, схватившись руками за живот, а лицо исказилось уродливой гримасой, когда она заговорила сквозь стиснутые зубы.

“Мой ребенок заслуживал того, чтобы родиться. У моей сестры-сучки был ребенок. Почему моего забрали из моей утробы? Верни ее мне..."

Далее стоял молодой человек, говоривший на неизвестном Паломнику языке, но выражение его лица говорило об утраченной или безответной любви. За ним на коленях стояла старуха, ее руки были сцеплены так долго, что, казалось, слились воедино, и она умоляла о смерти любовницы, ради которой ее бросил муж. Голоса сливались воедино, превращаясь в нестройный хор отчаянных мольб, произносимых на дюжине языков. "Родовое право моего отца... Сокровище должно было принадлежать мне... Я прошу лишь о справедливости... Они называют меня безумным, сделайте меня нормальным... Заберите все воспоминания о ней..."

Жрец снова остановился, когда толпа поредела. Всего в нескольких сотнях шагов от них находился мост через ров, охраняемый большими воротами, которые подпирали две высокие колонны. Однако взгляд Жреца был прикован к лицу мужчины с длинной гривой белых волос. В отличие от всех остальных несчастных, мимо которых они проходили, этот был молчалив. Он тоже был одет, хотя его одежда была изорвана. Тем не менее Паломник узнал его поношенный плащ, идентичный