Пламенный ягненок - Елизавета Мальчикова

Отец молча кивнул, принимая мой ответ без лишних расспросов. Я накрыла его большую, мозолистую руку своей ладонью. — Я очень рада, что увидела тебя.

— И я, дочь. И я… — его голос дрогнул.

Отец перевёл взгляд на Вадима. Тот мерно спал на печи, лишь изредка высвобождая руки из-под тяжёлого покрывала и тут же бессильно роняя их обратно. Мы так и просидели в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием дров в печи и тихими глотками отвара. Слова были излишни. В его глазах я видела понимание: он догадался, кто я теперь и почему бегу. А я окончательно поняла, почему он сбежал тогда, и почему мать так злилась на весь мир.

Когда отвар в третьей кружке остыл, я подошла к Вадиму. Осторожно приподняв его голову, я дала ему сделать несколько глотков. Он пробормотал что-то невнятное и снова погрузился в глубокий, исцеляющий сон.

— Сон — лучшее лекарство, — тихо сказал отец за моей спиной.

Я оглянулась через плечо и тепло улыбнулась ему в ответ. Давно мне не было так спокойно и тепло на душе.

Глубокой ночью я проснулась от шороха покрывал, и увидела, как Вадим пытается выбраться с печи. Я быстро подошла к нему и попыталась положить его обратно, но вдруг его тело начинает бить мелкая, противная дрожь. Он натянул покрывало до самого подбородка, но кажется, теплее ему не становилось. Холод, будто шёл изнутри, сковывая кости и заставляя зубы выбивать дробь. Я положила руку ему на грудь, пытаясь успокоить.

— Вадим, ты слышишь меня?

— Я должен, я должен… — В бреду повторял он.

Надавив на его грудь посильнее, я заставила его лечь. Он ещё долго бормотал что-то не связное, а его тело колотило в агонии. Я смочила первую попавшуюся тряпку и накрыв его лоб, стояла рядом и поглаживала его по голове.

Спала я не долго, и проснулась задолго до первых петухов, оттого что холод начал кусать пятки. Я заснула прямо на полу, облокотившись на печь. Первым делом нужно было растопить её заново. Отца в избе уже не было, поэтому я тихо, стараясь не разбудить Вадима, нашарила в корзине у двери бересту. Тонкая, сухая кора вспыхнула мгновенно, стоило поднести к ней уголёк. По стенам заплясали первые робкие тени. На бересту я уложила щепу, а уже поверх неё — сухие поленья, заготовленные отцом ещё, скорее всего, по осени.

Пока огонь жадно лизал дерево, наполняя горницу треском и запахом смолы, я огляделась и увидела под самым потолком, где воздух очень сухой, протянутую верёвку, где висели скрутки. Протянув руки, я аккуратно сняла сушёный пучок душицы, зверобоя, ромашки. По избе поплыл густой, пряный аромат лета. Рядом, в плетёном туеске, ждал своей очереди мёд в сотах — густое золото, дар лесных пчёл.

Огонь разгорелся, гудя в дымоходе. Теперь главное — не спешить. Я взяла большой глиняный горшок, вымытый с вечера, сполоснула его ключевой водой из ведра и наполнила до краёв. Вода казалась чёрной в полумраке. Горшок отправился в самое пекло, вглубь печи, подальше от открытого огня. Печь загудела, принимая свою ношу.

Я села на лавку у устья, глядя, как пламя облизывает бока чугунка. Нужно дождаться, пока вода не начнёт исходить первым паром. В это время я отломила кусок медовых сот размером с ноготь большого пальца. Его я положила в маленькую деревянную кружку.

Вода в горшке наконец забурлила, выпуская к сводам печи белые пузыри. Я достала его длинным ухватом — даже через толстую рукавицу чувствовался испепеляющий жар обожжённой глины. Осторожно поставив горшок на шесток, я бросила в кипяток увядшие травы. Изба тут же наполнилась горьковатой ноткой зверобоя и сладким, успокаивающим дыханием душицы. Я накрыла горшок деревянной крышкой и, пользуясь остаточным жаром, сдвинула его вглубь печи, к раскалённым кирпичам. Пусть томится. Так отвар станет крепче, духмянее.

Теперь оставалось ждать. Я вернулась к устью печи, протянула ладони к огню, впитывая живительное тепло. Маленькая кружка с мёдом согрелась в моих руках. Когда травы достаточно упарились, я достала горшок. Отвар был тёмным, почти непрозрачным, с тонкой маслянистой плёнкой на поверхности. Я налила дымящееся зелье в резную деревянную братину, добавила туда немного тёплой воды из другого горшка и растворила в напитке мёд.

Первый глоток обжёг губы, но тепло тут же побежало по жилам, прогоняя остатки сна и холода. Это была сама жизнь, настоянная на солнце и заключённая в глиняном горшке. Неожиданно, в голове проскользнула мысль: Если моя кровь способна убить и призвать животных, сможет ли она исцелить? Ночью Вадиму стало хуже, а долго мы здесь оставаться не можем. Не раздумывая, я взяла нож и резанула по своей ладони. Сжимая и разжимая кулак, поставила под руку отвар, тоненькая струйка крови медленно проникала внутрь. Марлей, которая лежала на полке, я зажала рану, подошла к Вадиму и осторожно приподняла его голову, он попытался разлепить глаза. Я поднесла братину к его губам.

— Пей, — прошептала я.

Вадим повиновался, и сделал три больших глотка, не открывая глаз.

Весь день я помогала отцу — или, вернее, больше путалась под ногами, пока он занимался по-настоящему важными делами. К вечеру, после наваристой каши, только что вынутой из печи, меня окончательно разморило. Я рухнула на лавку, чувствуя, как свинцовая усталость растекается по телу. То ли это был отзвук морозного воздуха, то ли тяжесть всех недавних событий навалилась разом, но сон накатил мгновенно, утаскивая в темноту.

Резкий толчок вырвал меня из забытья. Я распахнула глаза, готовая вскочить, но в тишине избы прозвучал знакомый шепот — Это я, госпожа.

Вадим. Он опустился рядом со мной на лавку. В полумраке я нащупала его лицо и коснулась лба. Кожа была теплой. — Тебе лучше, — выдохнула я с облегчением. — Намного. Где это мы? И как здесь оказались?

Я уже хотела сказать «у отца», но слова застряли в горле. Я оборвала себя. — После того как тварь утащила тебя… Я с огромным усилием вытащила тебя на берег, и мы…

— Вытащила сама? — В его голосе прозвучала смесь удивления и той самой, знакомой мне, насмешливой нежности. В темноте я не видела его лица, но знала — он улыбается.

Я не смогла сдержать ответную улыбку. — Да. Я чуть не умерла, пока тащила тебя к лошади. Не перебивай.

— Да, моя госпожа, — ласково проговорил он. И эти два простых слова застряли у меня в горле комом нежности и горечи.