Книжный дракон - Вальтер Моэрс

В этом была известная логика.

„Нет“, — сказал Элиас. „Это называется утонуть. Нырять — значит плыть, не набирая воздуха“.

И в этом тоже была доля правды.

„Ныряют в чистой воде“, — заявил Стераф. „Не в слизистом вареве вроде этого“.

„Слушайте!“ — оборвал я спор. „Нам ничего другого не остаётся, кроме как попробовать. Нам нужно нырнуть лишь настолько, чтобы пар снова стал гуще. Дракон не может сдуть туман со всего болота!“

Я вырвал книгу-чешую из рук Эстры, чтобы показать, что готов рискнуть и нырнуть, держа нашу добычу под мышкой. Ничто не воодушевляет отряд так, как предводитель, который сам пускает себе стрелу в ногу, прежде чем выступить в бой.

„Просто следуйте за мной!“ — крикнул я. Затем, упоённый собственной храбростью, я решительно прыгнул в маслянистую воду рядом со мной. Убегая из драконьей пасти, я ожидал погрузиться в болото, и потому, когда это и вправду произошло, ощущение показалось мне почти знакомым. Я держал рот закрытым, в ушах забулькало — и вдруг я очутился в другом мире. Я заметил, что мои уши оставались открытыми и даже впускали воду. Во всяком случае, мне так казалось, и ничего неприятного в этом не было. Значит ли это, что книжнецы способны к некоему виду жаберного дыхания? Возможно, через слуховые проходы? Сейчас я не мог подробно об этом размышлять, но на тот миг именно так объяснял себе уютное чувство под водой. Я слышал, как остальные один за другим прыгали в воду.

Когда все последовали за мной, пути назад уже не было. Я нырял всё глубже, делая мощные гребки. Книга в моей руке нисколько мне не мешала, а даже придавала дополнительный толчок, словно ещё одно весло.

Моё веко тоже не закрылось. Напротив, без всякого моего участия оно распахнулось так широко, как только могло. Стекловидное тело моего глаза под водой, очевидно, светилось гораздо ярче обычного: я отчётливо видел собранный луч света, ощупью прокладывавший себе путь передо мной сквозь мутную жидкость. Чем глубже я нырял, тем прозрачнее становилась вода и тем лучше я видел, потому что тяжёлые частицы грязи оседали на дно, а лёгкая взвесь собиралась под поверхностью.

Между ними жидкость была почти прозрачна, как родниковая вода. Здесь же сновало большинство животных: лягушки и головастики, маленькие рыбки и даже медузы. Среди колышущихся водорослевых лесов и кружащихся растительных остатков тут, внизу, можно было увидеть множество книг — вернее, то, что от них осталось. Исписанные страницы проплывали мимо меня, словно рыбьи косяки; отставшие книжные переплёты трепетали, как скатовы крылья. В иле торчали книги, из которых тонкие ленточки-закладки тоскливо махали мне, будто траурный флёр. То тут, то там мне навстречу плыли шарообразные рыбы со светящимися брюшками; завидев меня, они от испуга выпускали большие воздушные пузыри и, сверкая, удирали во тьму. Я видел угреобразных рыб с большими зубастыми челюстями, которые таились в разваливающихся книжных штабелях, и скелеты исполинских рыб, обросшие раковинами и улиточными домиками. Это был мрачный мир, полный смертельных опасностей, но и красивого там, внизу, хватало: ослепительно сияющие медузы, грациозно кувыркавшиеся вверх и вниз, весело плавающие зигзагами головастики, прозрачные осьминоги с цветными присосками и лихорадочно барахтающиеся лягушки, усеянные зеленоватыми светящимися точками. Вообще-то чуждость всего увиденного должна была заставить меня как можно скорее вернуться на поверхность. Но ничего подобного. Окружение казалось мне знакомым, почти домашним, и это было тем страннее, что так глубоко под водой я вообще впервые оказался в жизни.

В огромной сети, натянутой между тростниковыми стеблями, сидел стеклянный подводный паук с отчётливо видимыми внутренними органами. Множеством глаз он сторожил добычу, густо облепившую нити: улиток, крабов, маленьких морских змей, крохотных рачков и рыб — некоторые были ещё живы и занимались душераздирающе безнадёжными попытками бегства. Сама сеть водяного паука освещала жуткое место действия: её нити горели всеми мыслимыми цветами. Паук, по-видимому, был сыт, потому что не сделал ни малейшей попытки погнаться за мной.

Это был чужой мир с иными законами природы, в котором всё двигалось либо куда медленнее, либо куда быстрее. И всё же с каждым гребком я чувствовал себя всё более дома в этом безвоздушном измерении с его причудливыми обитателями. Мой мозг, словно в бесконечной петле, снова и снова повторял одну и ту же фразу:

Книжнецы умеют нырять.

Книжнецы умеют нырять.

Книжнецы умеют нырять.

Да, в самом деле! Я чувствовал себя как пресловутая рыба в воде. Я прямо-таки расхрабрился и нырял вперёд мощными гребками, изящными пируэтами ввинчивался в воду, ловкими движениями уклонялся от всех книг и всякой живности и при этом как ни в чём не бывало задерживал дыхание. Нет, я даже не задерживал дыхание — я дышал водой. Я понятия не имел, долго ли это могло продолжаться, но и не чувствовал, что слишком скоро мне понадобится воздух.

Книжнецы умеют нырять.

Книжнецы умеют нырять.

Книжнецы умеют нырять.

Вдруг я заметил рядом с собой Клосо: он грациозными движениями плыл сквозь водорослевый лес. По его восторженному лицу я понял, что он, по-видимому, переживает сейчас то же самое, что и я. Я точно знал, какая напевная фраза сейчас звучит у него в голове:

Книжнецы умеют нырять.

Книжнецы умеют нырять.

Книжнецы умеют нырять.

Мы ухмылялись и таращились друг на друга. Разве это не фантастика? Мы умели нырять! Мы умели дышать водой. Примерно так, должно быть, чувствовал себя Книжный Дракон, когда обнаружил, что умеет летать. Мы с Клосо начали плавать синхронно. Ныряние делает лёгким. Ныряние делает артистичным. Кажется, будто тебе подарили новое, лучшее тело и ты наконец сбросил старую, изношенную оболочку. Мы оба впали в состояние экстаза.

Книжнецы умеют нырять.

Книжнецы умеют нырять.

Книжнецы умеют нырять.

В этот миг рядом с нами обрушилась — БРОУШ! — драконья лапа, с таким звуком, словно в воду рухнула целая гора. Ударная волна несколько раз перевернула меня вокруг собственной оси; мириады маленьких и больших воздушных пузырей, а также взбаламученный ил заслонили от меня Клосо. Это мгновенно вернуло меня к действительности: мы находились не на беззаботной подводной прогулке, а всё ещё спасались от разъярённой гигантской ящерицы. Натавиел обнаружил нас под водой — вероятно, по сиянию наших глаз. Он видел нас сквозь весь этот ил — так ярко мы светились! Но он промахнулся, и это показало мне, что мы, вероятно, двигались быстрее, чем сами сознавали. Попробуй-ка поймать рыбу голой рукой!, подумал я.

БРОУШ! — это