Город Песен - Энтони Райан

был окружен и зарублен толпой крестьян. Церковные отряды были виновны во многих сожжениях деревень и произвольных казнях предполагаемых еретиков, так что судьба Ле-Шарля была вполне подходящей. Однако даже сейчас, когда эта жуткая картина вызвала у него приступ тошноты, Гайм почувствовал голодный зуд в ладонях, наблюдая, как Ле-Шарль исчезает в зарослях острых крючьев и вил.

Слева он увидел последний акт того, что стало известно как Атака Двенадцати, кавалерийская атака, которая расколола ряды церковной армии и позволила ему устроить эту последнюю оргию резни. Атаку возглавляли двенадцать его самых доверенных вассалов, те, кто следовал за ним на протяжении долгих лет изгнания и стоял в первых рядах его кампании, когда он вернулся в Северные земли.

Темезия не стала изображать момент триумфа Двенадцати, отдав предпочтение его непосредственным последствиям. Там был сэр Леон Добрая Рука, мертвый или близкий к этому, но все еще сидящий в седле, несмотря на дюжину стрел, торчащих из его доспехов. Там лежал высокий сэр Джулиан, его рука все еще сжимала рукоять его огромного меча. Никогда не желавший носить шлем, он лежал лицом вниз в грязи, серо-красная жижа вытекала из его разбитого черепа. Все остальные тоже присутствовали, но только один все еще дышал, ибо в этот день Двенадцать стали Едины.

Сэр Лорент Атил стоял, глядя на распростертое тело леди Айлин, чей живот был вспорот зачарованным топором. Церковь Воскресших, как всегда лицемерная, прибегла к покупке зачарованного оружия, когда Крестовый Поход Разрушителя достиг своего апогея и исчезновение веры казалось неизбежным. Лорент был кузеном Гайма по браку и лучшим фехтовальщиком во всех Северных землях, а возможно, и во всем мире. Человек скромного нрава и застенчивых манер, он много лет любил леди Айлин, но никогда не говорил ей об этом. И теперь уже не скажет.

Конечно, на картине доминировала фигура, возвышающаяся над горой убитых или борющихся тел в центре. Гайм знал, что годы изменили его лицо; меч не давал возрасту остановиться, но не защищал от шрамов. Тем не менее, черты лица человека, высоко поднявшего светящийся меч, с кровью, стекающей с лезвия, когда он вырывал его из своей последней жертвы, были удивительно точными. Он никогда не мог быть в компании Темезии, а она не могла быть свидетельницей этого события, и все же с пугающей точностью передала безумие и жажду крови, которые овладели им в тот день.

"Это не совсем картина", - пояснил Лексий, давая Гайму желанный повод отвести взгляд от полотна.

"Как это?" - спросил он.

"Это заклинание". Лексий вытащил из ножен Зуб Кракена, и свечение клинка запульсировало в такт его голосу. Очевидно, он передавал слова Каландры. "Эта... вещь была создана магическими средствами. В ней слились воедино мастерство и колдовство".

Гайм вспомнил слова Лексия о том, что в ультранском языке магия и искусство часто означают одно и то же. "Клинок Заклинателя", - сказал он.

Лексий кивнул, окинув безобразное зрелище мрачным взглядом. "Моя жена считает, и я с ней согласен, что Темезия владела Клинком Заклинателя, когда создавала это. Можно предположить, что это подарок от ее покровителя. Дар, который позволил ей превзойти даже ее собственные замечательные таланты. Но также и опасная сила, доступная любому, поскольку то, что мы видим здесь, - это не просто краски и холст. Это окно, а то, что находится за ним, - фрагмент реальности. Реальное место, и, как любое реальное место, его можно посетить".

Гайм посмотрел на два завернутых в саван тела, лежащих в грязи неподалеку от места схватки, тела, которые, как утверждала Орсена, были там с момента создания картины, но отсутствовали на ее копии.

"Ты хочешь сказать, что кто-то проник в картину и поместил туда эти трупы?" - спросил он, скептически нахмурив брови. "Я повидал немало магии, друг мой, но в это мне трудно поверить".

Зуб Кракена засветился ярче, но на этот раз вместо того, чтобы передать ее слова, Лексий покачал головой.

"Что она сказала?" спросил его Гайм.

Черты лица ученого напряглись, но он ничего не сказал, пока Зуб не засиял ярким нетерпеливым светом. "Есть способ пробить завесу, отделяющую этот мир от того, что скрывается за этим изображением. Мы можем... открыть окно, если хочешь".

"Как?"

"Это было создано с помощью Клинка Заклинателя. Та же магия заключена и в твоем мече, и в Зубе Кракена. Каландра считает, что все проклятые демоном клинки имеют некий магический резонанс. Их способности различны, но она считает, что, если высвободить их силу, чары, связывающие эту картину, узнают нас и позволят войти".

"Она права?" спросил Гайм у Лакората, который ответил без обычного для него юмора.

Да, к сожалению, она права. Но я бы усомнился в мудрости такого решения, мой повелитель. Как он сказал, то, что скрывается в этой штуке, реально. Битва будет столь же смертоносной, как и тогда, когда ты сражался в ней.

"Я пережил это тогда. Переживу и сейчас".

Тогда ты был другим. Кроме того, выжить в битве - это одно, а выжить в молодости - совсем другое.

Взгляд Гайма снова неотвратимо скользнул к центральной фигуре картины. Ему хотелось думать об этом человеке как о неузнаваемом, уродливом, всеми забытом монстре, которым он больше не был. Но он так хорошо помнил все это и знал, что его действия в тот день, хотя и усиленные магией меча, были продиктованы не чем иным, как желанием человеческой души отомстить. Это могло бы показаться дикостью, но Гайм помнил странное спокойствие, наступившее после того, как атака Двенадцати прорвала строй армии Церкви, и он бросился в гущу их незащищенных рядов. Каждый удар меча был смертельным и ужасным по разрушениям, которые он оставлял после себя, но это было контролируемое разрушение. Это был Гайм Разрушитель в своем расцвете сил, радующийся кульминации возмездия.

Дурак, подумал он, вглядываясь в свои черты, запечатленные благодаря непревзойденному мастерству Темезии в виде сияющей, забрызганной кровью маски человека, вознамерившегося выполнить давно задуманное. Ты пролил океан крови, чтобы получить королевство, которого никогда не хотел, и все ради того, чтобы уничтожить то, что не могло умереть.

"Как это делается?" - спросил он, потянувшись через плечо, чтобы достать меч. Клинок уже приобрел ровное свечение, которое стало еще интенсивнее, когда Гайм направил его на картину.

"Каландра знает различные заклинания, которые могут сработать", - сказал Лексий. "Древние слова силы..."

О, плевать на это! воскликнул Лакорат, и меч его вспыхнул от досады. Слова - всего лишь театр для легковерных смертных. Скажи этой чересчур