Город Песен - Энтони Райан

Глава девятая

Первое Проклятие

Лицо короля Гайма, Первого и Единственного носителя Этого Имени, в тот день было сущим кошмаром, обагренное кровью его врагов и искаженное гримасой еще не утоленной мести. За его спиной возвышался курган из трупов, возведенный им самим, и среди них не было ни одной живой души, ибо он был основателен. Вокруг них битва начала стихать, как и в реальном мире, когда оставшиеся в живых представители церковной армии увидели, что натворил Разрушитель. Страх охватил как жрецов, так и рядовых. Отбросив оружие, они бросились бежать, срывая с себя доспехи, чтобы помочь своей поспешности и ужасу. Это не спасло их. Гайм быстро организовал своих конных рыцарей для погони, и беглецов догнали и перебили всех без исключения.

Однако в этой созданной версии того момента король-победитель нашел еще одну цель для своей мести. "Ты!" - снова прорычал он, остановившись в дюжине ярдов от Гайма. Черты его лица исказились от отвращения и ярости, вызванных невероятным видом его настоящего "я". "Кто ты такой?" - требовательно спросил он, и пар поднялся от его сверкающего клинка, когда он поднял его в знак вызова. "Какой-то обитатель Инферно, принявший мой облик? Тебя наколдовали наемные колдуны? Не думай, что это обличье спасет тебя, демон!"

Гайм ответил взглядом на это слишком точное отражение, и в нем вспыхнуло желание поднять меч в ответ. Однако, заглянув в собственные глаза, в которых горел огонь, на угасание которого, как он знал, уйдут годы, он впервые понял, насколько глубоким было его безумие все эти годы. К его удивлению, это вызвало в нем скорее жалость, чем гнев.

"О, уйди, ты, опьяненный кровью дурак", - пробормотал он, пренебрежительно махнув рукой, и снова присел, чтобы осмотреть тело у своих ног.

"Посмотри мне в лицо, демон!" - разъярился его молодое "я", подбегая ближе.

Гайм почувствовал горячее сияние своего меча, но проигнорировал его, вместо этого сдернув саван со второго трупа. Ему не следовало бы удивляться открывшемуся лицу, но все же при виде вялых, но красивых черт его пробрала дрожь. Как и Орсена, Темезия умерла от ножа: в центре ее горла зияла глубокая кровавая рана.

Странно, что она была так жестока к себе на своем портрете, заметил Лакорат. Но, полагаю, влияние Клинка Заклинателя делало ее взгляд слишком критичным.

"Клинок Заклинателя", - повторил Гайм. "Если она призвала его магию, когда писала свой автопортрет..." Он замолчал, выпрямляясь и поворачиваясь обратно к темному овалу портала. В этот момент из него раздался голос Лексия, громкий и настойчивый.

"Милорд, статуи! Вы нам нужны!"

О, сказал Лакорат, и в его голосе послышалось внезапное смущение и досада. Вероятно, это должно было прийти мне в голову раньше.

"Держись, призрак Инферно!" - приказал король Разрушитель, заступая дорогу Гайму, направлявшемуся к порталу. "Не думай, что сможешь избежать моего правосудия..."

Ярость, охватившая Гайма, вспыхнула в нем с новой силой, когда он увидел дикий, голодный облик человека, которым он когда-то был. Меч сверкнул белым светом, когда он ударил по лезвию своей копии. Хотя сила, создавшая этот живой образ, явно была немалой, простая копия проклятого демоном клинка не могла противостоять своему оригиналу. Меч молодого Гайма разлетелся вдребезги в одно мгновение, сила, высвобожденная при его разрушении, сбила его владельца с ног, оставив распростертым в грязи, а недоумение сменилось яростью при виде почерневших остатков руки.

Гайм приостановился, прежде чем повернуться обратно к порталу. Он знал, что то, что скрывается за этим заколдованным полотном, не имеет отношения к реальной истории, что это отдельный мир. Он был не в прошлом, а в его версии. Поэтому его следующие слова не произведут никакого впечатления на ход его жизни, но он все равно произнес их, потому что какая-то часть его самого нуждалась в том, чтобы они были сказаны.

"Теперь тебе здесь нет места, - сказал он искалеченному человеку. "Ты будешь пытаться править, но это будет пустое, никчемное правление. Твои подданные будут бояться тебя, но никогда не полюбят, а твои попытки уничтожить остатки Церкви лишь породят семена ее возрождения. Поэтому ты начнешь свое второе изгнание. Но обнаружишь, что в целом мире для тебя нет места. И ты добился этого сам. Ты хотел отомстить и добился своего, но все, что выиграл на этом поле, - это проклятие. Луизе было бы стыдно за нас. Помни это".

Еще один настоятельный крик Лексия заставил его перевести взгляд обратно на портал, который теперь заметно сужался. Гайм бросился бежать, прыгая и ныряя в проем.

Он тяжело приземлился на мраморный пол галереи и присел на корточки, когда многовековые инстинкты предупредили о нападении. Гайм отскочил в сторону, плитки, на которые он приземлился, взорвались, раскрошенные весом массивной фигуры прыгающего тигра. тигра. Зверь развернулся к Гайму, оскалив клыки в зверином голоде. У него было время осознать тот факт, что от носа до хвоста тот был темно-коричневого цвета, его шерсть блеснула, когда он напрягся для прыжка, металлический зверь, получивший жизнь.

Гайм отвёл меч назад, готовый вонзить светящееся лезвие в металлическое брюхо тигра, когда тот прыгнет. Но в тот момент, когда его лапы покинули мрамор, паутина молний пронзила зверя, опутывая грудь. Зверь издал беззвучный крик, когда извивающаяся, искрящаяся плеть обрушилась на него. Он забился, едкие клубы дыма поднимались вверх, когда молниеносная спираль сжала его сильнее, превращая бронзовую плоть тигра в расплавленный металлолом. Наконец он затих, когда молния прожгла его насквозь, оставив на полу галереи два дымящихся сегмента.

"Милорд!"

Взгляд Гайма метнулся к Лексию. Ученый стоял перед картиной, портал за ним уже закрылся. В одной руке он держал Зуб Кракена, молния все еще трещала по лезвию, другой указывая на что-то позади Гайма.

Он пригнулся, почувствовав порыв воздуха, когда что-то быстрое и тяжелое пронеслось рядом с его головой. Схватив меч обеими руками, Гайм развернулся, и сверкающее лезвие оставило полосу расплавленной бронзы на животе статуи, которая пыталась размозжить ему череп. Отступив на несколько шагов, он увидел, что это та самая женщина в капюшоне, которую он заметил во время своего первого визита в Коллекцию. Теперь ее руки были опущены, умоляющие ладони превратились в удлиненные когти. Из-под капюшона показалось пустое овальное лицо, которое в явном изумлении посмотрело на него, прежде чем опустить взгляд на порез, оставленный мечом. К статуе вернулась неподвижность, и две неподвижные части с