Последний поцелуй вдовы - Лисавета Челищева

Эскар застывает.

— Микаль... — он пробует имя, как слепой — незнакомый предмет. — Третий дом Совета Восьми. Твой... жених.

Я киваю, глотая слёзы.

— Мы должны были пожениться. Но на одном ужине в нашем особняке... что-то случилось. Ты вернулся из кабинета дяди бледным, будто видел саму смерть. А через три дня тебя нашли в Туманном лесу. Мертвым.

Эскар замер, его глаза — два ледяных осколка в полумраке — впились в меня с немым ужасом.

— Как?.. Как это возможно?

Я шагнула ближе, касаясь его щеки.

— Я не знала, как заставить тебя вспомнить. Ты забыл меня... полностью. Но чем чаще мы касались друг друга, тем ярче и болезненней вспыхивали мои воспоминания. А ты... — мой голос сорвался, — ты оставался пустым. Как будто кто-то выжег тебя изнутри.

Он резко отвернулся, сжав кулаки.

— Когда это случилось? Когда ты нашла его в лесу?

—...В ту самую ночь, когда ты стал Жнецом, Эскар.

Тишина. Потом — глухой стон, когда он уронил лицо в ладони. Его плечи дернулись, будто под невидимым ударом.

— Я... всегда чувствовал, что что-то не так, — его голос пробивался сквозь пальцы. — Не помню ни одного детского воспоминания. Только туман. И эта... эта ложь про отца, которого "стерла система" за непослушание.

Он поднял голову, и в его глазах заплясали отражения нашего прошлого.

— Люцилла... она ведь тоже не моя настоящая мать?

Я молча кивнула, обхватывая его руки. Они дрожали, как у загнанного зверя.

— Знаешь... Когда я встретила Микаля, то сразу поняла — это судьба. — я закрыла глаза, позволяя воспоминаниям затопить меня. — Мы должны были пожениться. Я жила в его особняке — ты же был одним из Восьми, помнишь? Третий дом Совета. Но мои родственники... — горькая усмешка, — они не могли позволить мне получить наследство и такое влияние.

Эскар (нет, Микаль) напрягся, слушая.

— На том злополучном ужине... они "благословили" нас. Согласились провести нашу свадьбу в их поместье. Ты тогда играл в карты с моим дядей. А когда я вернулась... — мой голос дрогнул, — ты был белее мрамора. Сказал только: "Пойдём отсюда". Я узнала всю правду только из твоего дневника. Сожгла его потом... чтобы никто не нашёл.

Эскар резко вскинул голову.

— Ты помнишь, что там было?

— Я запомнила все, но когда сожгла... Было сложно вспомнить. В этом-то я и просчиталась. Меня годами травили травой забвения в моем же доме. Но... ты помнишь ту дверь, которую я искала в поместье?

— К которой любой ключ подходит?

— Да... Так вот это была не дверь. Она... существовала лишь в моей голове, но и это я поняла не сразу. Только с твоими касаниями к моей коже. Только с болью, что приносили те воспоминания. Я вспомнила все записи в твоем дневнике.

Дневник Микаля Дес Люмингольда

2 Октября.

Сегодня родственники Сандрины наконец дали согласие на наш брак. Я видел, как Сандрина сияла за столом, её смех звенел, как хрустальные колокольчики в часовне. Но теперь я пишу это в их библиотеке, дрожащими руками. От ярости и отчаяния.

Оберон и Тимадра пригласили меня в кабинет после карточной игры. Вино внезапно стало горчить.

«Ты знаешь, почему Сандрина так часто болеет?», — спросила меня её тётя. — «Почему не выносит солнечного света?».

Они рассказали мне историю, от которой кровь застыла в жилах. Отец Сандрины ушёл на войну не из долга — он ненавидел семью. Мать умерла от болезни. А Сандрина...

«Мы растили её, как свою», — сказал мне её дядя, разложив передо мной документы. — «Наследие древнего рода по праву переходит к ней, когда ей наступит двадцать пять. Но состояние Лорелеев слишком велико, чтобы доверить его девушке с... такой хрупкой психикой».

И тогда я понял. Они травили её. Два года подмешивали в еду траву забвения и капли ночной цикуты. Ждали, когда врачи признают её недееспособной и аннулируют права на наследство. Но я "испортил" их планы — в моём поместье Сандрина начала выздоравливать без ежедневной дозы яда, что давали ей родственники.

«Сегодня за ужином она получила смертельную дозу», — заявила Тимадра положив передо мной какой-то контракт. — «Подпишешь — спасёшь её. Откажешься — через час будешь целовать её труп».

Я видел её через витражное окно кабинета. Сандрина бледнела на глазах, бродя по саду в поисках меня. Она звала меня, а потом... Кровь. Алая, как лепестки роз на её свадебном платье, хлынула у неё изо рта. Она упала на колени, стирая её рукавом — будто это можно было скрыть.

3 Октября.

Атриум Совета Восьми. Здесь воздух пахнет ладаном и гнилью.

«Ты понимаешь условия?», — голос Первородного Жнеца звучал из-за чёрной занавеси. — «Твоя душа станет вечным серпом. Ты не сможешь больше перерождаться, как все люди. Память о прошлых жизнях — станет пеплом. Но её яд нейтрализуется. Ты отдаешь свой свет души за то, чтобы выжила та девушка, что была отравлена».

«Я понимаю и принимаю условия контракта», — прошептал я тогда.

Я расписался. Когда перо коснулось пергамента, кто-то за спиной тихо прошептал: — «Они хотят сделать тебя жнецом, чтобы стереть память твоей вечной души напрочь. Они боятся того, что произойдёт, если вы останетесь вместе...».

Последняя запись дневника гласила:

«Сандрина... Любовь моя. Если ты найдёшь эти страницы, знай: Твои родственники — безвольные марионетки. Кто-то в Совете Восьми дергает их за нитки. Нас пытаются разлучить не из-за денег и власти. В наших душах есть что-то... опасное для них. Я стану Жнецом, но... (Далее текст смыт, будто страницу окунали в воду. Видны лишь отрывки:)... «ищи дверь в западном крыле...», «...не пей чай, что подает тебе служанка...», «...когда все вспомнишь — беги... если они узнают, что ты вспомнила меня...».

P.S. Ветер за окном воет, как голодный зверь. Скоро я забуду даже своё имя. Но не тебя, Сандри. Никогда не тебя.

Подпись превратилась в кляксу, будто руку автора дёрнули в последний момент.

САНДРИНА

сейчас

—...Я все постепенно вспомнила. И когда культисты схватили меня... их епископ сказал, что это я убила моего жениха. Что я — убийца. Сначала я не поняла значение их слов. Думала, они ничего о нас не знают, что так запугивают меня. Но... Они были правы. Один из нас всегда умирает, когда мы вместе, Эскар, — мои пальцы сжали его рукав. — Неважно, в каких телах, в каких жизнях. Наше время... всегда коротко. Потому что кто-то... — мои слёзы капали на его руки, — всегда будет пытаться разлучить нас.

Он схватил