Последний поцелуй вдовы - Лисавета Челищева

Едва я вышла в зал среднего круга, как меня схватили за запястье другие танцовщицы, увлекая в танец.

— Ты! Танцуй для Атарвана-Сахиба!

Главный проповедник, восседающий на троне из обожжённого дерева, наблюдал за пиром. Его титул звучал как "Голос Вечного Пламени", но глаза были холодны, как лёд.

Зал утопал в алом свете. На столах — гранаты, разломанные, как сердца, и вино, густое, как кровь. Жрецы спорили о "чистоте будущего", купцы шептались о недавнем "бунте в Дэсмуре".

— Совет Восьми стал слишком слаб, — бормотал какой-то старик с опалённой бородой.

— А Церковь Будущего все сходит с ума и требует новых жертв для своего вымышленного Владыки, — отвечала женщина в золотых перчатках.

В центре зала в кругу сидел юноша с пепельными волосами, склонившись перед троном. Его запястья были исчерчены рунами-наручниками.

— Разве я не служил вам верно? — его голос звучал сухо, ложась поверх какофонии. — Весь этот век я исполнял ваши приказы. Взамен просил лишь одного. Одну единственную вещь.

— Ты просишь невозможного, — ответил Атарван. — Ожерелье даётся тебе на часы, не навечно.

— …А если я добьюсь большего?

— Город вне нашей власти. Мы не сможем контролировать тебя вне храма.

— Получается, ваши обещания были пусты?

И тут… тот юноша отрешенно посмотрел на меня. В его взгляде, как мне почудилось, вспыхнула вспышка узнавания. Улыбка, быстрая, как язычок пламени.

Неужели, он только что улыбнулся мне? Хотя… Он, наверняка, подумал что я какая-нибудь знакомая ему танцовщица.

Я танцевала, приближаясь к арке, за которой был узкий проход, освещённый оранжевыми лампадами. Последнее, что я увидела — золотые глаза того юноши, следящие за мной до конца.

Кто же ты такой?.. Но ответа не было. Только музыка бубнов отражалась от стен, когда я скользнула в темноту коридора.

Тени внутреннего круга сгущались, словно живая ткань, обволакивая колонны зала. Я прижалась к холодному камню, чувствуя, как сердце бьется так громко, что, казалось, его услышат даже мертвые. Воздух был пропитан запахом ладана и чего-то древнего, затхлого — как будто само время здесь истлело.

Нетленные, закутанные в черные балдахины, двигались в ритме незримой мелодии, их голоса сливались в монотонный гул.

— Колесо Хаоса, прими нас, твоих Нетленных слуг! Века приходят и уходят, и вновь возвращаются, когда Колесо вращается!

Их слова вибрировали в воздухе, как предсмертные стоны. В центре зала, на полу, простиралось само Колесо — огромное, с семью золотыми спицами, каждая из которых заканчивалась чашей, наполненной живым красным огнем. Оно уже начало вращаться, медленно, неотвратимо, и пламя в чашах вспыхнуло ярко-алым.

Между спицами стояли два маленьких гроба из мрамора.

Мои братья…

Нетленные подошли к ним, их иссохшие руки скользнули по крышкам, отодвинули их. Внутри лежали Ималдин и Анатель — бледные, почти прозрачные, как восковые куклы. Один из монахов поднес к их губам кубок с чем-то темным, густым. Братья зашевелились, их глаза открылись — пустые, безжизненные, пока не упали на кольца, которые им протягивали Нетленные монахи на позолоченных подносах.

Ималдин схватил первое — золотистое, с желтым камнем, внутри напоминающим змеиный глаз.

— Это мое, Анатель! Я уже на него глаз положил. Красивое!

— Будь осторожен со своими желаниями, сын мой, — прохрипел один из монахов, но мой брат лишь усмехнулся, сжимая кольцо в кулаке.

Анателю досталось второе — темно-красное, как зерно граната. Он смотрел на него с немым ужасом, словно видел в нем что-то, чего не видели остальные.

И тогда Нетленные начали свой ритуал. Их голоса взметнулись ввысь, сливаясь в единый вопль, а Колесо ускорилось. Пламя в чашах вспыхнуло ярче, и я увидела, как тела моих братьев начали меняться. Их детские черты истончались, вытягивались, кожа покрывалась тенями взрослых морщин. Они забирали их годы. Делали их старше.

Я не могла больше ждать.

С криком я выскочила из-за колонны и бросилась к Колесу. Ноги подкашивались, будто кто-то высасывал из меня жизненные силы с каждым шагом.

Я дотянулась до первой чаши — и опрокинула ее.

Огонь погас с шипением, но Колесо не остановилось. Голову пронзила жгучая боль, мир поплыл перед глазами. Я услышала, как Нетленные завопили — не от гнева, а от ужаса.

Что-то вошло в зал.

Я едва успела повернуться, как хлынул ослепительно-белый свет, заливая собой все вокруг. Он был настолько ярким, что обжигал кожу, но не теплом — холодом, пронизывающим до костей.

Нетленные падали на колени, их черные одежды вспыхивали, как бумага, обнажая иссохшие тела. Они кричали, но их голоса тонули в реве света.

Я бросилась к братьям. Ималдин стоял, широко раскрыв глаза, и смотрел прямо на этот свет. Из его век струилась кровь, но он не моргал, словно был загипнотизирован. Анатель закрывал свое лицо ладошками и кричал. Впервые в жизни. Его голос — чистый и звонкий, разрывал тишину, как колокол.

Я схватила их за руки и потащила прочь.

Последнее, что я увидела перед тем, как выбежать в коридор, — отражение в разбитом кубке с вином. Белый свет медленно двигался по залу, обтекая алтарь и само Колесо, Нетленные падали перед ним, как скошенные колосья.

А потом я почувствовала запах. Жасмин. Сладкий, удушающий, как воспоминание, которое я никак не могла вспомнить.

Мы бежали из храма, не оглядываясь больше.

* * *

Прошел месяц. Месяц бессонных ночей, когда я металась между лекарями, которые лишь разводили руками, глядя на выжженные глаза Ималдина.

«Роговица полностью уничтожена», — твердили они, и каждый раз я сжимала кулаки, чувствуя, как ненависть к Нетленным прорастает в моей груди корнями из стали.

Анатель, хоть и лишился части детства, теперь мог говорить. Слова давались ему тяжело, будто язык был чужим, но он пытался. Ималдин же… Он больше не видел. Но странным образом чувствовал больше, чем раньше. Его пальцы научились читать шероховатость стен, а уши улавливали мои шаги за три коридора.

Сегодня, на закате, я ездила в центр Дэсмура — подписывать бумаги. Наследство Лорелей. Древний род, чье имя теперь лежало на моих плечах. Через месяц, в Ночь Черного Солнца, Совет Восьми будет выбирать новых представителей от столиц графств. И я собиралась стать им.

После бесконечных печатей и пергаментов я зашла в Башню Молчания. Здесь, среди серых стен, где даже эхо боялось нарушить покой, я пила кофе и слушала тишину. Она была густой, как смола, и такой же липкой.

Но когда я вышла на улицу, что-то позвало меня. Мои ноги сами понесли меня через сумеречную площадь, к Капелле