Магия тыквенных огней - Катерина Глинистая

о том, что придется встретиться с теми, кто связал ее и отправил на смерть, разожгла в ней гнев. Пусть теперь посмотрят в глаза той, что выстояла! Пережившие гон больше не избирались жертвами на Самайн.

Элара умылась в ручье, почувствовала свежесть и решимость. Но стоило пойти вперед, как что-то ее смутило. Она замедлилась и снова огляделась: ведь она уже проходила и дерево это изогнутое, и ручеек.

Может, показалось?

Чтобы развеять сомнения, Элара направилась в другую сторону. Но вокруг высились все те же деревья. И куда бы она ни шла, лес не менялся – он словно насмехался над ее попытками выбраться.

Ноги стали ватными.

Элара вернулась к тому месту, где проснулась.

– Тень?.. – робко позвала Элара.

Черная дымка, что по-прежнему клубилась над землей, дрогнула, стала медленно подниматься, словно плотный туман. И стоило Эларе моргнуть, как там, в глубине, куда не проникали солнечные лучи, выросли тяжелые витые ворота.

Элара оглянулась. Больше некуда было идти.

Пальцы задрожали, когда она потянула решетку на себя, вошла внутрь и замерла. Всего пару мгновений назад ее грело полуденное солнце, а сейчас обступала тьма. Впереди, окруженный голыми костлявыми деревьями, каменным исполином возвышался замок. Башни его острыми шпилями упирались в темные небеса. Молочный свет луны облизывал стены, а по ним, словно живые, тянулись плети неведомого Эларе растения с нежными сиреневыми цветками.

Посреди двора стоял Тринадцатый всадник. Маски на нем не было, и Элара могла видеть резкие черты лица, черные волосы и глаза цвета стали – таких не было ни у одного смертного.

– Где я? – спросила Элара, чувствуя себя неуютно под пристальным взглядом. Голос ее прозвучал слабее, чем она ожидала.

– В моих владениях, – спокойно ответил Тень.

В груди у Элары все сжалось. Она сделала шаг назад.

– Я хочу домой.

– Нельзя. Сама знаешь пословицу: лучше отдать одну деву в ночь, чем десять мужей в зиму.

Плакать перед всадником Дикой Охоты не хотелось, но чувство только что обретенной свободы покидало Элару так же неотвратимо, как осенние листья, которые ветер срывает с ветвей. Слезы жгли глаза.

– Ты же обещал спасти меня…

– Я обещал спасти тебя от них.

Тени вокруг его ног шевельнулись, щупальцами потянулись к Эларе, зацепились за подол платья и поползли вверх, окутывая силуэт тьмой. Холод просачивался сквозь тонкую ткань. Ледяные пальцы скользили по коже, и Элара боялась дышать. Казалось, стоит только открыть рот, как черный дым заползет в легкие и задушит.

Поэтому она не закричала – не дождется! – просто замерла, и мир застыл вместе с ней.

Медленно, в такт сердцебиению, тьма стала впитываться в тело. И вот, спустя пару мгновений, Элара уже стояла перед Тринадцатым всадником не в белом платье, а в дымчатом доспехе, сидящем на ней словно вторая кожа.

Тень посмотрел Эларе в глаза.

– Ты славно боролась, и Тьма признала тебя. Теперь ты часть Охоты. Я буду звать тебя Ночь.

Алеся Лисовская. Они придут за тобой

Старый Вердас давно окутала тьма. Казалось, ночь пришла раньше срока, накрыв собой город, проникнув во все подворотни и закоулки, в щели, колодцы и погреба. Дома стояли погруженные в тревожную тишину, а колючий осенний ветер пытался задуть разом десяток свечей, выставленных рядами на ступенях и перилах крылец. Пламя отчаянно трепыхалось и все чаще погибало в неравной борьбе. То тут, то там над погашенными фитилями взвивались пугливые серые дымки – словно души умерших стремились ввысь, к едва различимым за пятнами сизых туч звездам.

Сегодня праздник. Ведьмор. Праздник, который принято отмечать в кругу семьи у камина, наслаждаясь мягким теплом огня, улыбками родных, объятиями и горячим пирогом с яблоками и корицей. Считалось, что, если украсить свой дом и двор тыквами, вырезав на них страшные рожи, да расставить повсюду свечи, ни одна тварь не сможет околдовать тебя и твою семью, ни одно проклятье не падет на вас.

А днем в огромных котлах прямо на улицах люди варили кашу из пшена и тыквы, чтобы накормить беспризорных детей и бродяг. Горожане верили, что если не сделают этого, то ночью плач обездоленного, брошенного на произвол судьбы бедолаги призовет из недр земли само Зло. И оно явится, чтобы, вселившись в новое тело, бродить по улицам Вердаса, убивать, карать, мстить всем и каждому, выстилая свой путь кровью и останками до того изувеченными, что и опознать в них людей будет нельзя. А душа? Душа, что лишилась тела, придет к тому, кто утаил краюху хлеба да плошку каши или супа из тыквенной мякоти. Она будет мучить того, кто был жаден, пока не лишит его разума, пока не отберет жизнь.

Но все то бред, пустые фантазии глупых людей. Ловец шел по улице, и в тишине, зловещей и настороженной, раздавался мерный стук его шагов. Кому, как не ему, знать все о зле и тварях, о проклятиях и проклятых. О том, чего стоят человеческая жизнь и то тепло у камина, которого у него нет. Да и будет ли? Еще один Ведьмор, а он снова в пути, снова ищет. Цейлит – эта гадина – где-то здесь. Он очень близок к тому, чтобы поймать ее, а она… уже присмотрела себе новую цель?

Шейли сидела у барной стойки и ловила восхищенные взгляды. Она никогда не была красавицей, но умела себя показать: выбрать платье – такое, что даже недостатки превращались в достоинства, убрать волосы в прическу – не всякая служанка смогла бы за ней повторить, надеть побрякушки – неброские, недорогие, но ложащиеся на груди так, что любой, уронивший в ложбинку взгляд, уже не мог его оторвать. А еще она носила шляпку, маленькую, точно кукольную, с темной вуалью.

Да, Шейли была обворожительна и таинственна. Она давно поняла, что именно эти качества так притягивают мужчин. Отнюдь не красота сводит их с ума. Характер. Загадочность. Обещание неземного блаженства, если он окажется в ее спальне. Она умела соблазнять. Взгляды, позы, показное безразличие и – будто вспышка – яркая, бурная страсть в глазах. Грация и манеры. Она умела притвориться слабой, встать на пути, когда глупец проходил мимо, и будто случайно уронить бокал, умела замирать, глядя в глаза так, словно узнала в нем божество. Она была умна. Она была хищницей.

Жаль только, Шейли не могла говорить. Жертва, да и любой другой, следящий за ней вожделеющим взглядом, непременно бы заметил раздвоенный язык. Потому она предпочитала молчать. В жару можно было прикрываться веером, но не теперь. Теперь она все чаще общалась мысленно, выбрав себе жертву и установив с ней связь, подчиняя своей воле того, кто крепко попал на крючок.

– Мадам, вам подлить? – К ней подошел подавальщик – милый юноша, совсем еще дитя – с идеальной выправкой, заискивающей улыбкой и кувшином красного вина.

Она милостиво кивнула, осчастливив его ответной улыбкой, и он тут же наполнил бокал, который она так нежно ласкала пальчиком. Снова