Ученик. Том 4 - Сергей Витальевич Карелин

— Нет, не задумывался, — честно признался я.

— Между прочим, с древнегреческого твое имя означает «корона» или «венец». Так что тебе суждено стать императором, — Миша улыбнулся и принялся натягивать холст на раму и прибивать маленькими гвоздиками.

— Хорошо, учту, — я широко зевнул и оперся спиной о стену.

Художник справился с холстом и начал делать зарисовки карандашом, бросая на меня мимолетные взгляды. Чтобы не заснуть прямо за столом, я решил поговорить с моим новым знакомым.

— Куда ты направляешься?

— В Пермь. Сам я оттуда, но судьба-злодейка мотыляет по всей стране, — не отрываясь от своего занятия, ответил он. — Прибыл сюда, чтобы бурлаков писать, а тут письмо из дома. Вот, спешу, чтобы успеть с отцом попрощаться, пока жив.

— Бурлаки? Кто это? — я попытался вспомнить, но память Степана молчала.

— Ты что ж, про бурлаков ничего не знаешь? — его брови поползли вверх. — Видать, далеко от речных торговых путей живешь. Бурлаки — это, братец, рабочие, что суда против течения тянут. Ох и тяжелая у них работа. Видел бы ты их — никогда бы не забыл: измученные, изломанные, истерзанные тяжелым трудом. Каждое утро на рассвете они добровольно привязывают себя канатами к судам и тянут вверх, против течения, — Миша тяжело вздохнул и помотал головой, застыв на мгновение с карандашом в руке. — Как только я их увидел и пообщался, так жизнь моя вмиг переменилась. Нет в моей душе больше радости и праздности. Да и как можно веселиться, когда в это самое время на берегах наших рек трудятся эти несчастные люди?

— Ты успел их нарисовать? — прервал я молчание.

— Только одного. Хочешь, покажу?

— Покажи.

Миша-Маэстро полез в свою сумку и среди множества картин отыскал небольшое изображение мужчины.

— Я писал его в то самое время, когда он тянул свою ношу, — он отдал мне рисунок.

Я взял кусок холста и склонился рядом с масляной лампой. С картины на меня смотрел пожилой мужчина с изборожденным морщинами лицом. Взгляд тяжелый и уставший, плечи пережаты веревкой, спина изогнута в напряжении, голые ноги натерты до крови. Он был настолько худой, что через изорванную в лохмотья рубашку виднелись изгибы ребер.

При взгляде на бурлака я понял, о чем говорит Миша. Я почти то же самое испытывал после встречи с каторжниками. Если раньше мне было жаль крестьян, что трудились на барских полях, то за последнее время я понял, что есть люди, которые находятся в куда более худших условиях.

— Неужели нет другой работы? Почему они так изматывают себя? — спросил я, с трудом оторвав взгляд от бурлака, которого очень натуралистично нарисовал художник. Все-таки у него есть талант.

— Это тоже работа, и ее кому-то надо выполнять. Понятно, что не от хорошей жизни они оказались в таких условиях, но нужда и голод заставит делать и не такое, — Миша обмакнул кисточку в кружку с водой и запустил ее в металлическую баночку с краской. — Но не все так плохо, как кажется. Несмотря на тяжелые условия, они не падают духом и часто поют песни во время работы. Они поддерживают друг друга и делятся последним куском хлеба. Вечерами я встречал их в злачных местах, где можно было за пару копеек напиться вусмерть. В общем, каждый живет как может, и мы с тобой не в силах ничего изменить.

— Это точно, — подтвердил я. — Но это не значит, что мы не должны стараться.

Миша старательно делал мазки, а я окунулся в свои мысли. Путь от Иркутска к Красноярску показал мне, насколько мало я знаю этот мир, и к тому же я понял, сколько тяжелых испытаний проходят здесь люди. Не знаю, как сложится моя жизнь и чего я смогу достичь, но сделаю все возможное, чтобы облегчить жизнь простого человека.

— Кого еще ты встречал во время своих путешествий? — спросил я у художника, чувствуя, как усталость накрывает тяжелым одеялом и веки начинают слипаться.

— О-о, кого я только не встречал, — оживился Миша и оторвался от портрета. — Разных крестьян, старого речного казака, проповедника, ремесленника, ярмарочных артистов, купцов и торговцев. С кем-то вместе ехал, с кем-то сидел в трактире, кого-то писал, у кого-то жил. В общем, насмотрелся я всякого и узнал много чего. Но знаешь, что я понял?

Он наклонился ко мне и выжидательно уставился на меня.

— Нет, не знаю. Что же ты понял?

— Что нет одинаковых судеб. Что сила и слабость народа ходят рука об руку. Что нужно ценить простые радости и человеческую доброту. И что каждый человек — это отдельный мир, и нужно с пониманием и уважением относиться к любому.

Я кивнул. Все, что говорил Миша, мне очень откликалось. Пожалуй, мы бы с ним даже подружились, если бы двигались вместе.

— Завтра утром закончу, — художник устало вздохнул и принялся убирать краски. — Хочу при свете солнца нанести последние штрихи, а то сейчас очень много теней.

Я широко зевнул, встал из-за стола и пошел в комнату отдыха. Уже засыпая, подумал, что сегодняшний день принес мне много нового. Того, о чем я раньше даже не задумывался. Вот если бы я стал самым главным лекарем империи, то…

Додумать не успел — заснул.

Глава 12

На следующее утро после завтрака, состоящего из каши на воде, куска хлеба с салом и горячего чая, Миша снова велел садиться на прежнее место и продолжил рисовать.

— На кого ты похож, на отца или мать? — спросил он, осторожно закрашивая зрачок.

— Не знаю, — пожал я плечами. — Умерли они.

— Ясно, а я — вылитый батя. Вот только он выше меня немного и в плечах шире… Даже не знаю, что с ним случилось. Телеграмму получил: «Отец умирает. Приезжай попрощаться». Хоть бы слово написали, что с ним, а то уже второй день в неведении.

— Телеграмма? — заинтересовался я. — Что это такое?

— Ты что ж, совсем из глубокой глубинки вылез? — засмеялся он.

— Ага, из берлоги, — улыбнулся я.

— Телеграмма — это, братец, письмецо такое. Только в разы