Северная сага. Медвежья доля - Вячеслав Калинин

Аудульф запнулся, подбирая самое оскорбительное сравнение, но так ничего больше не придумал и с досадой махнул рукой.

Рыжий и седой переглянулись с выражением, которое можно было описать как «ну вот, началось». Даже спящий третий приоткрыл один глаз, понял, что речь идет о позорной смерти, и поспешно закрыл его обратно — благоразумие иногда побеждает любопытство.

— Он был стар, — попытался смягчить ситуацию седой, но как-то лениво — видно было, что ему спорить не хотелось. — Гриму было семьдесят три. Ноги уже не ходили. В последнее плавание он ходил за год до смерти, и то еле взошел на борт. Куда ему было в битву?

— На руках могли отнести! — Аудульф вскочил, опершись кулаками о стол так, что кружки подпрыгнули. — На руках, чтобы он умер в бою, а не в грязной постели, залитой собственной мочой! Позор! Позор Гриму Скугги, позор его роду, позор тому, кто не помог ему умереть, как мужчине!

Тут, пожалуй, нужно сделать небольшое отступление для тех, кто не знаком с северными представлениями о том, как следует умирать настоящему мужчине, потому что без этого отступления история про мертвого кормчего была бы неполной, а спор Аудульфа — непонятным.

У викингов, как и у всех германских народов, отношение к смерти было деловым, практичным и при этом удивительно поэтичным. Жизнь — это бой. Не в том смысле, что каждый день нужно рубить головы соседям, хотя многие к этому и стремились, а в том, что человек должен жить активно, деятельно, не отступая перед опасностями. Смерть же — это награда или наказание. Награда — умереть с мечом в руке, в битве, с именем бога на устах (или, если боги тебе не нравились, с проклятием — это тоже засчитывалось). Наказание — умереть от старости, болезни, несчастного случая, утонуть в собственной бочке с элем или, упаси боги, задохнуться куском мяса за обедом.

Почему так? Потому что, согласно верованиям скандинавов, мир мертвых был не однородным болотом, где все души томятся в одинаковой тоске, а строго сегментированным рынком недвижимости. Самый престижный район — это Вальхалла, чертоги Одина, куда попадают павшие в бою. Там каждый день рубятся насмерть, каждый вечер воскресают, а по ночам пьют медовуху из сосцов козы Хейдрун и едят мясо вепря Сëхримнира, который каждое утро оживает заново. Работа мечты, короче говоря.

Второй по престижности вариант — Фолькванг, владения богини Фрейи. Туда тоже берут павших в бою, но только половину из них (Один забирает себе половину и Фрейя — половину, и боги не жадничают, дележка честная). Фолькванг — это такое пасторальное место с лугами, цветами и умеренным количеством драк. Для тех, кто устал от Вальхаллы и хочет отдохнуть душой, но не слишком.

А что же те, кто умер в своей постели, с миром в сердце и ложкой каши во рту? Их ждал Хельхейм — царство Хель, дочери Локи. Это холодное, мрачное место, где нет ни сражений, ни пиров, ни даже приличного освещения. Там течет река Гьёлль, мост через нее охраняет великанша Модгуд, а по ту сторону — стена, за которой тоска, сырость и полное отсутствие перспектив. Хельхейм — это такая скандинавская версия чистилища, только без надежды на рай. Там едят пресную похлебку, спят на голых камнях и слушают, как капает вода с потолка. Вечность за то, что не нашел достойной смерти.

Поэтому, когда Аудульф услышал, что Грим Скугги, старый кормчий, всю жизнь гонявший драккары в вики по штормам и водоворотам, умер в постели, у него случился почти что приступ ярости, смешанной с искренним недоумением. Плюсом пошло еще и плохое настроение.

— Он что, не мог найти ни одного захудалого врага? — продолжал бушевать ульфхеднар. — Ни одного франка, ни одного сакса, ни даже дана или свея, чтобы наткнуться на копье? Вокруг же полный мир дышит злобой! Неужели так трудно было выйти в море, найти торговый корабль, устроить драку и погибнуть красиво⁈

— Ему было семьдесят три, — терпеливо повторил седой. — Его последняя битва была с болезнью, и болезнь победила.

— Болезнь! — Аудульф схватился за голову. — Ты слышишь, Торир? Старый волк побежден болезнью! Что скажут в Вальхалле? «О, это тот самый Грим Скугги, который провел сотню кораблей через Сальстрёумен, который не боялся ни Мальстрëма, ни самой великанши Ран, который… который умер, потому что болел»? Да его засмеют даже ниссе15!

Торир, до этого молчавший и с видом философа изучавший пиво в своей кружке, поднял голову.

— А ты, Аудульф, — спросил он спокойно. — Хочешь умереть в бою?

— Я хочу умереть так, чтобы скальды веками пели о моей смерти! — Аудульф выпрямился, выпятив грудь вперед. — Чтобы враги бледнели, услышав, что Аудульф Оттарссон из Альвхейма пал, убив семерых, с улыбкой на устах и с топором в черепе последнего врага!

— Или, — заметил Ратибор. — Ты просто утонешь, когда твой корабль перевернется на волне или налетит на скалы, потому что кормчий, которого ты так презираешь, умер от старости и некому провести тебя через пролив.

Аудульф подавился воздухом. Седой и рыжий засмеялись — негромко, но искренне. Даже спящий третий хихикнул во сне.

— Ладно, — сказал Сергей, чтобы разрядить обстановку. — Грима нет. Это плохо. Но нам нужен проводник. Кто-нибудь из вас знает норвежские воды? — обратился он к троице. — Может, у Грима был ученик? Помощник? Племянник, в конце концов?

Рыжий покачал головой.

— У Грима не было никого. Он был последним из своего рода. К слову сказать, из-за мерзкого характера жил он один, поэтому и умер в одиночестве, поэтому и не помог никто умереть ему достойно. А ученики… кто ж нынче хочет учиться на кормчего? Молодежь хочет грабить, насиловать и славу добывать. А карту изучать, течения запоминать, звезды считать — это долго. Это для стариков.

— Для стариков, — повторил Торир с неожиданной обидой. — Значит, я старик? А ну-ка, выйди со мной, рыжий, я тебе покажу, как старики держат меч.

— Торир, не надо, — устало сказал Ратибор. — Мы не для того пришли в Висбю, чтобы ты калечил местных ветеранов.

— Я его не покалечу, — пообещал Торир. — Только