Мой муж меня не заказывал - Лизирин

— Миледи, — произнёс он медленно, — вы снова занимаетесь тем, что выходит за рамки дозволенного.

Я подняла на него взгляд.

— А вы снова пытаетесь решить, где именно проходят эти рамки.

— Это моя обязанность.

— А это — моя жизнь, — ответила я спокойно.

Он сделал шаг вперёд.

— Милорд не одобрит, если вы будете вмешиваться.

— Милорд может обсудить это со мной лично.

Пауза. Он посмотрел на Нору. Потом снова на меня.

— Вы нашли это в галерее?

Я чуть улыбнулась.

— Возможно.

— Тогда это должно быть передано милорду.

— Тогда милорд может прийти и взять это сам.

Тишина. Грегор медленно выпрямился. И в этот момент я впервые увидела в нём не просто человека, который контролирует порядок, а человека, который… оценивает.

Меня. Ситуацию. И, возможно, делает какие-то выводы.

— Как скажете, миледи, — произнёс он наконец.

И вышел. Дверь закрылась.

Я осталась стоять с пуговицей в руке. И с ощущением, что игра, которую я только что начала, уже вышла за рамки простой скуки.

И назад дороги, скорее всего, уже не будет.

Глава 20

Глава 20

Я не пыталась обманывать себя иллюзией, будто у меня есть время.

Грегор не относится к тем людям, которые «могут забыть» доложить, «решить, что это неважно», «перенести разговор на потом». Он не живёт в категориях «потом». Он живёт в системе, где каждое отклонение фиксируется, передаётся и встраивается в цепочку решений, которые принимает Дион. А значит, как только дверь за ним закрылась, отсчёт уже начался, и оставалось только понять, в каком состоянии Дион войдёт в комнату: холодном, собранном или — что гораздо хуже — раздражённо-собранном, когда эмоция ещё не ушла, а контроль уже включился.

Я стояла у окна, не глядя на сад, и крутила пуговицу между пальцами, как будто это могло помочь сложить мысли в более ясный порядок. Металл был холодным, гладким, с тем едва заметным узором, который не бросается в глаза, пока не начинаешь вглядываться, и именно это сочетание — дорогая простота, сдержанная работа, отсутствие показной вычурности — раздражало меня сильнее всего. Потому что такие вещи не случайны. Их носят те, кому не нужно доказывать свою значимость громкостью.

Ты даже не думаешь её спрятать, лениво заметил Морр, не меняя позы на спинке кресла, но следя за мной так внимательно, как будто мы оба понимали: сейчас решается не вопрос одной находки, а то, кто именно будет задавать тон в дальнейшем.

— А зачем? — спокойно ответила я, не оборачиваясь. — Если я начну прятать, это будет выглядеть как признание в том, что я делаю что-то неправильное.

Ты и делаешь, так же спокойно отозвался он.

Я усмехнулась.

— С чьей точки зрения?

С точки зрения человека, который сейчас войдёт в эту дверь и очень не любит, когда его опережают.

— Он не любит, когда его не слушают, — поправила я тихо.

Он не любит, когда теряет контроль, уточнил Морр, и в этом спокойном замечании было больше точности, чем мне хотелось признавать.

Я ничего не ответила.

Потому что в этот момент дверь открылась. Без стука. Конечно.

Я не обернулась сразу. Позволила ему войти, закрыть дверь, сделать те самые несколько шагов, за которые человек успевает оценить пространство, зафиксировать детали и решить, с какой ноты начинать разговор. Только после этого я повернулась, встречая его взгляд уже без попытки смягчить ситуацию.

Дион стоял у двери, высокий, собранный, с той внешней ровностью, которая обычно означает, что внутри всё гораздо менее спокойно, чем кажется. В его взгляде не было вопроса — он уже знал, что пришёл не просто так. Но и уверенности в том, что он сейчас получит именно то, что хочет, тоже не было. И это, пожалуй, было самым интересным.

— Что ты нашла? — произнёс он без приветствий.

Я чуть склонила голову, позволяя паузе повиснуть между нами ровно настолько, чтобы это перестало быть формальностью и стало частью разговора.

— Даже без «добрый вечер»? — сказала я мягко. — Я начинаю скучать по нашим светским манерам.

— Изель.

Имя прозвучало коротко, но в нём было столько сдержанного давления, что любые дальнейшие шутки мгновенно потеряли бы вкус, если бы я попыталась продолжить в том же тоне.

Я выдохнула. Медленно. И только после этого подняла руку, в которой всё ещё была зажата пуговица.

— Интересно, — сказала я, глядя не на него, а на предмет, — ты бы сам догадался?

Он не подошёл сразу. Сначала его взгляд задержался на моей руке, потом поднялся к лицу, словно он пытался понять не только то, что я держу, но и то, как именно я это подаю.

— Покажи, — сказал он наконец.

Не просьба. Не приказ в явном виде. Скорее констатация того, что сейчас будет сделано.

Я не двинулась.

— Ты сейчас требуешь? — уточнила я, не меняя положения.

Он сделал шаг вперёд. Медленно.

И расстояние между нами сократилось настолько, что любое движение стало ощутимым.

— Я сейчас спрашиваю, — произнёс он тихо, — что ты нашла в доме, где тебя уже пытались убить.

И вот тут в его голосе прозвучало то, что нельзя было игнорировать: не раздражение, не злость, а реальное, пусть и сдержанное напряжение, связанное не с нашим конфликтом, а с тем, что происходит вокруг.

Я выдержала паузу. Потом протянула руку.

Он подошёл ближе.

И когда его пальцы коснулись моих, чтобы взять пуговицу, это прикосновение оказалось слишком ощутимым, чтобы его можно было списать на случайность. Не потому, что оно было долгим — нет, — а потому, что в нём было внимание. Секунда, в которой он не просто забирал предмет, а фиксировал, откуда он его берёт.

Я не отдёрнула руку. Он тоже не спешил.

Потом всё-таки взял. Отступил и поднёс пуговицу к свету. Повернул. Провёл пальцем по краю.

Я наблюдала за ним, и в какой-то момент стало ясно: он узнаёт не сам предмет, а уровень. Качество. Тип работы. Круг людей, которые могут позволить себе такие вещи и не задумываться о том, что они бросаются в глаза.

— Где ты это нашла? — спросил он, не отрывая взгляда.

— В том же месте, где меня пытались убить, — ответила я спокойно.

Он замер. Не резко, не демонстративно — едва заметно, но достаточно, чтобы я это увидела. Потом медленно поднял взгляд.

— И ты решила