Дом Фрэнка - Кей Синклер

– Пожалуй, давно, – говорю я, – последние два года я провела в путешествиях, так что привыкла обходиться малым набором вещей, чтобы не таскать большой чемодан. К тому же большое количество нарядов кажется мне излишним.

– Я бы с этим поспорила, – смеется Хильда, закалывая булавками подол платья. – Тебе нужно приодеться, Сэйка. – Она встает и смотрит мне прямо в глаза. – Это поможет тебе снова осознать себя. Вспомнить, кто ты такая и где твое место в этом мире. Потому что у тебя есть место. И ты заслуживаешь выглядеть по-королевски каждый день. Потому что это – драгоценный дар, так ведь, лапушка?

– Что – «это»?

– Жизнь. Особенно после того, как насмотришься на то, как легко ее порой лишиться. Да, некоторое время ощущаешь себя сломленной, а затем просто собираешь себя по кускам.

Честно говоря, с момента твоей смерти я не особо заботилась о том, как выгляжу. Тебя не стало, и одежда и внешний вид казались слишком примитивными поводами для волнений на фоне той дыры, что осталась в моем сердце. Так что я делала только то, на что хватало сил – прикрывала все части себя, которыми не желала заниматься.

Мои волосы истончаются и вываливаются целыми пучками. Так я стала носить платок.

Мои руки сохнут и покрываются старческими пятнами. Так я привыкла носить перчатки.

Моя грудь обвисла, кожа на животе стала дряблой. Так я стала носить корсет.

И совершенно не задумывалась о том, чтобы надеть что-то такое, что было бы мне к лицу. Надевала только то, что позволяло мне не рассыпаться.

А Хильда между тем заканчивает возиться с подолом.

– Выбирай лучшее белье, Сэйка. Выбирай самую яркую ткань и носи одежду, сшитую из нее. Покупай дорогой чай или книги, какие захотелось. Ешь пироги, которые мечтала попробовать. Когда ты знаешь, как драгоценна жизнь, все эти мелочи начинают казаться чертовски большими и важными.

Я сглатываю, молча глядя на нее, и чувствую себя ребенком, выслушивающим наставления учительницы. Но этот урок не похож на те, что постоянно преподавала нам матушка. С меня будто бережно снимают пленку, в которую я старательно замоталась.

– Спасибо, Хильда.

– Мне нравится заниматься подобными вещами. Так что это тебе спасибо.

Она тянется заколоть длинный рукав, но останавливается, заметив старческое пятно на моей коже. Я отдергиваю руку.

– По-моему, рукава нормальные.

Хильда заинтересованно смотрит на меня, и ее молочно-белый глаз сверкает, но я не уверена, читает она сейчас мои эмоции или нет.

– Хорошо. Можешь переодеваться. Я закончу платье попозже.

Я возвращаюсь за ширму, переодеваюсь. И до моих ушей долетает звук закипающего чайника. Когда я шагаю из-за ширмы, Хильда разливает чай по чашкам.

– Мне кажется, тебе не помешает глоточек, – она протягивает мне чашку с горячим чаем. Я смотрю на поверхность напитка – та блестит и переливается.

– Зачарованный, – Хильда отхлебывает из своей чашки и устраивается на диванчике. – Целебный сбор с щепоткой улучшителя настроения.

Я присаживаюсь рядом с ней и нюхаю чай – пахнет землей и чем-то свежим. Первый глоток горько-терпкий, а послевкусие как у жимолости. Странная смесь мерзости и сладости заставляет меня отпить еще.

– Вам уже лучше? – спрашиваю я. – Фрэнк упоминал, что вам со вчерашнего дня нездоровится.

– О, да, спасибо этому райскому бальзаму, – Хильда салютует кружкой, – вчера вечером здесь бурлило столько эмоций, что у меня голова шла кругом. И дело было даже не в скорби приехавшей семьи. Это все вы. Носились по всему дому, а Фрэнк прятался у себя.

– «Прятался» – громкое слово. Он скверно себя чувствовал.

Хильда смотрит на меня в упор, и ее белый глаз поблескивает.

– Надо полагать. А теперь он устроил для нас совершенно роскошный завтрак и обед. Похоже, у него хорошее настроение.

– По крайней мере, так он говорит, – я отхлебываю еще чаю и чувствую, что он начинает мне нравиться. – Вы сказали, этот чай улучшает настроение?

Хильда кивает.

– Помогает унять назойливые мысли, – она расправляет длинный подол ночной рубашки по ногам и дивану и принимает расслабленную, но все же выразительную позу, словно ее вот-вот кто-то будет фотографировать.

– А вас часто мучают назойливые мысли? – спрашиваю я.

– О да. Иногда мешают уснуть – воспоминания и эмоции не дают сомкнуть глаз. Глоточек чая помогает их прогнать. Но он иногда вызывает довольно странные сны, – усмехается она.

– Мне и самой по себе снятся странные сны, – говорю я, сама не зная зачем. Чай потихоньку начинает на меня действовать: глаза моргают несинхронно, руки и ноги становятся вялыми, как вареные макаронины. И голова ощущается как-то отдельно, а вместе с ней мозг и все его мысли. Наверное, поэтому я поясняю свои слова: – Да, странные. Например, про вас.

Хильда не двигается, но ее выщипанные по линеечке брови недоуменно изгибаются:

– Про меня?

– Ну вот только что мне приснился сон, где я видела всю вашу жизнь. От начала и до конца. Видела ваших родителей. Вы… – я умолкаю, зацепившись взглядом за маленький портрет на каминной полке. И у меня кровь стынет в жилах. Это тот самый выпускной портрет, который в том сне висел у Хильды на двери. На нем она широко улыбается и выглядит так, будто наконец-то обрела себя. – Видела вас ребенком. А потом вы стали старше и наконец-то отыскали себя саму.

Я кошусь на Хильду, но та смотрит не на меня, а на пресловутый портрет.

– Ты права, – говорит она, отставляя кружку. – Из-за моего дара мне всю жизнь было сложно понять, где мои собственные эмоции, а где чужие. И я часто чувствовала себя не человеком, а пустым сосудом, предназначенным для того, чтобы им пользовались окружающие. И этот портрет, – указывает она на снимок, – был сделан в тот день, когда я решила стать ведьмой-архитектором. Той, кем мне самой требовалось стать. Нашла себя настоящую… ее звали Хильдой. И она – я – воплощает все то, чем я хотела быть.

– Это же прекрасно, Хильда, – чай придает мне нахальства задать неудобный вопрос: – А что случилось с вашим архитекторским ковеном? Они не приняли вас?

– Невзлюбили из-за этого, – она указывает на свой молочно-белый глаз. – Я – единственный ребенок и выросла в небольшой семье. Приняла свой ковен как родной. Дар позволял мне видеть, как кто-то страдает, и я старалась помочь. Починить, – Хильда качает головой. – Со временем мои коллеги перестали ценить мои усилия, я чувствовала, как они отдаляются от меня. Я превращалась в изгоя. А затем в один прекрасный день допустила ошибку. Я прочитала главу нашего ковена.