Магия тыквенных огней - Катерина Глинистая

– Слушай, не нравится – вон дверь. – Терпение у начальника хватило ненадолго. – У меня из таких, как ты, очередь стоит.

Так и не найдя, что ответить на это, Витя молча покинул кабинет. Ему хотелось выть от бессилия и отчаяния, от несправедливости, которая щедро изливалась на него со всех сторон. Он пашет как проклятый, а его только и знают все, что пинать, – ни капли уважения! Даже собственный сын-студент вечно посмеивается над ним.

Домой Витя плелся, полный мрачных мыслей, а настроение, совсем не новогоднее, было гаже некуда. Он едва не попал под колеса машины: яркого, но уродливого гибрида хаммера и лимузина. Опять реклама казино.

– Понатыкали уже везде, – с раздражением заворчал он, чувствуя, как сердце, напуганное близкой смертью, колотится в груди.

Витя прошел еще несколько шагов, а потом его осенило: точно, казино! Это знак! Окрыленный надеждой, прибавил шагу и уже вскоре сидел на кухне, уплетая макароны по-флотски и регистрируясь на сайте. Лене он ничего решил пока не говорить. Вновь и вновь прокручивал в голове, как достает из кожаной дорожной сумки – пакет в фантазиях выглядел как-то несолидно – пачки купюр, туго перевязанные резинкой. И осыпает жену, хохочущую от счастья, такую родную и любимую, денежным дождем.

Дверь захлопнулась с грохотом, беспощадно пронзившим болью голову страдающего от похмелья Вити.

Лена ушла. Сложила в большой чемодан, пару коробок и ту самую дорожную сумку все, что он еще не успел продать, пытаясь отыграться или обменять на очередную бутылку, и оставила его одного.

А через неделю ушел и сам Витя. Его неудержимо потянуло вон из дома: хоть куда-нибудь, лишь бы идти и идти, лишь бы не видеть, во что он превратил свою жизнь.

Сначала он скитался по родному городу, однако то тут, то там натыкался на знакомых, бывших друзей или коллег. Тогда он покинул и столицу: пошел куда глаза глядят. Останавливался с протянутой рукой у магазинов, чтобы добыть себе пропитание. Выпивал, конечно, – как без этого? Спал урывками и шел дальше.

А потом случилась осень, с самого сентября затянувшая небо дождями. Витя слег с пневмонией – так сказали врачи в неотложке. Едва выкарабкался. А отлежавшись в больнице, вернулся на улицу. И если бы не сердобольная женщина Ирина, подобравшая его, скукожившегося от холода в ворохе коробок на Гомельском рынке, то, может, его путь закончился бы первой же зимой.

Она поселила его в летнем домике, который он помог достроить как раз к морозам. Спал Витек там под двумя одеялами, но все ж не на улице – и то ладно. Как же он измучился за ту зиму! Его ломало и корежило: хотелось бросить все и уйти – дать наконец ногам волю. И как только снег сошел, земля немного прогрелась, Витя одним утром просто взял и сбежал от гостеприимной хозяйки, не попрощавшись даже.

Скучал ли Витя по близким? Нет. Воспоминания о них были смутными, подернутыми пеленой забвения. Словно та, прошлая, жизнь принадлежала и не ему вовсе, а какому-то незнакомцу.

Было ли одиноко в дороге? Было, чего уж греха таить. Порой Витек задумывался: а не взять ли с собой какого кота? Благо уличных во всех городах – хоть отбавляй. Собаку не хотел – себя бы прокормить. Но что те, что другие боялись его и обходили стороной, хотя он и мухи никогда не обидел бы.

Так Витя и продолжал шагать по Беларуси один. Километр за километром, город за городом, пока ноги не привели его в Гродно.

Здесь, на холме, ветер – стылый, с реки – дул так, что уже спустя четверть часа Витек пожалел, что поднялся. Может, кто-то из кофейни сжалился бы и дал на чекушку – хотя бы чтоб глаза не мозолил. Когда поток людей иссяк, он, пересчитав монеты в грязной потрескавшейся ладони, приуныл. Не хватало даже на «фанфурик» – аптечную настойку боярышника. Витя через плечо оглянулся на Борисоглебскую церковь – он уже успел от ничегонеделания разглядеть на табличке рядом со входом название. Зайти, что ли, погреться пока? Может, хоть после храма люди подобреют и будут давать больше?

Витек постоял еще немного в нерешительности – внезапно нашлась тысяча и одна причина, чтобы уйти – и… потопал ко входу. Пить хотелось очень, так, что скулы сводило. И если он в ближайшее время не раздобудет денег на выпивку, то точно околеет. Или снова заболеет пневмонией.

Витя вошел внутрь и, неловко перекрестившись левой рукой, едва не запутавшись, в каком порядке и куда нужно ставить пальцы, робко встал у какого-то стола с горящими свечами, воткнутыми в песок. Было тихо. На мгновение ему почудилось, что все вокруг смотрят на него. А потом хор запел.

Последний раз Витек плакал тогда, когда ушла Лена: горько, навзрыд, до икоты. Мужикам не пристало нюни разводить. А тут вдруг слезы потекли сами собой – крупные, горячие, заволокли глаза мутью, оставив только неясные блики свечных огоньков.

Отец Владимир зябко переступил с ноги на ногу – пол в Каложе был ледяной и зимой и летом. Потому за службу ступни даже в теплых ботинках успевали замерзнуть. Ну ничего… Может, успеет пару глотков горячего чаю хлебнуть после литургии.

Священник дочитал отрывок из Евангелия, с благоговением закрыл книгу, повернулся к прихожанам и тут увидел ее. Здесь, в храме.

Она сидела на спине мужчины: грязного, бородатого, не старого еще, но изможденного скитаниями и беспробудным пьянством. Вцепилась в него руками и ногами с серой, потрескавшейся, словно старая штукатурка, кожей. Наготу ее едва прикрывала драная тряпка. Лицо, пучеглазое, с коротким мясистым носом и толстыми отвисшими губами, искривила злоба. Волосы, сбитые в один огромный колтун, были такими же серыми, тусклыми, как и сама Бадюля.

Этот вид нечисти отец Владимир встречал не первый раз, но чтобы вот так, прямо под крышей его храма… На мгновение он растерялся: нужно было продолжать богослужение, но оставить человека с такой бедой никак нельзя – кто знает, может, через минуту он уйдет отсюда? И будет ходить по свету, пока Бадюля его совсем не замучает. Тогда батюшка вернулся в алтарь, взял кадило и уже без раздумий, прервав ход литургии, двинулся в сторону несчастного скитальца. Ароматный дымок ладана – хорошего, с самого Афона привезенного – окутал плачущего мужчину белым облаком, и тот закашлялся, испуганно попятился к выходу, а потом и вовсе закричал. Однако орудие достигло своей цели: Бадюля, зашипев, выскользнула сквозь дверную щель.

Священник с досадой проводил ее взглядом – рано или поздно нечисть залижет раны и примется за старое: словит жертву у дороги, истратит все его деньги на выпивку или азартные игры – и по миру пустит. Вот и «бадзяецца» потом… Мыкается и бродяжничает. Но перед этим он, к сожалению, оказался бессилен.

Как долго Витя стоял так,