Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени

Последний свет дня погас; туман и палатки посерели еще больше, и лагерные костры замигали в неясных сумерках, становясь все краснее. Возле палаток одна за другой загорались свечи, так что вскоре весь лагерь осветился бледно-золотым сиянием, и Родригес с Мораньо еще некоторое время любовались этой прекрасной аурой, скрывавшей ужасы войны.

Звезды освещали им дорогу на равнину, и при их мерцающем свете они пошли навстречу мечте Родригеса.

– За которую из сторон вы намерены сражаться, господин? – прошептал Мораньо на ухо Родригесу.

– За правую, – ответил Родригес и зашагал дальше, к ближайшему ряду палаток, твердо веря, что не может ошибиться в своем выборе, и не пытаясь понять, как такое может случиться.

В лагере они столкнулись с офицером, который прохаживался между палатками.

– Куда это вы идете? – окликнул он их.

– Сеньор! – ответил ему Родригес. – Я пришел со своей мандолиной, чтобы спеть для вас.

При этих его словах офицер что-то крикнул, и, когда из палаток появились еще люди, Родригес не без самоуверенности повторил свое предложение, ибо гордился своим умением играть на мандолине. Но офицеры заявили ему, что назавтра они должны сражаться, поэтому сейчас им некогда слушать всякие там песни; больше того, они осыпали молодого человека насмешками, ибо, как они сказали, им необходимо было готовиться к битве, и каждый посмотрел на мандолину в руках Родригеса с презрением. Тогда молодой человек снял шляпу и, низко им поклонившись, оставил лагерь. Мораньо, видя это, тоже поклонился, и солдаты вернулись к своим приготовлениям.

Короткая прогулка по ровному полю, весьма подходящему для битвы, привела Родригеса и его слугу в противоположный лагерь. Там наш молодой человек подошел к самому большому, хорошо освещенному шатру с распахнутым пологом и, объяснив стоящему снаружи часовому цель своего прихода, вошел внутрь и увидел трех офицеров высокого ранга, склонившихся над столом. Тогда он низко поклонился им от самого порога и сказал:

– Сеньоры, я пришел, чтобы спеть вам песни и сыграть на мандолине.

И офицеры радостно приветствовали его, говоря:

– Завтра нам предстоит сражаться, поэтому мы с радостью взбодрим свои сердца хорошей песней и укрепим таким образом дух наших людей.

И Родригес начал петь, стоя между шатрами возле огромного костра, к которому его отвели, и воины из всех палаток выходили наружу и собирались в круге света, а в темноте, за его пределами, их было так много, что Родригес не мог разглядеть всех. И он пел, обращаясь к окружившим его людям и к лицам, смутно белеющим в полутьме, пел им песни об их далеком доме, и хотя были эти песни на незнакомом для большинства языке, однако сложили их поэты древности – сложили о своих домашних очагах в долинах под удаленными от Пиренеев горами, где прошло их детство. И тоска давно умерших поэтов, жившая в этих звуках, воскресла вновь и понеслась домой, как возвращаются к своим гнездовьям ласточки, когда отбушуют зимние ветра, зазвучала эхом во всех сердцах, что стучали в ночной темноте вокруг лагерного костра, и каждый из воинов представил себе родной дом. Тогда Родригес снова тронул струны мандолины и заиграл мелодии, которые заставляют человека покинуть свой дом и идти на войну, и напевы эти поднимались высоко в небо вместе с пламенем костра, ибо мандолина знала, что делала. Каждый, кто сидел у огня, услышал, как мандолина говорит теми словами, какие были понятны и близки каждому.

Родригес закончил далеко за полночь, и, пока отлетающая музыка поднималась над лагерем, над темным кольцом людей и над их освещенными костром лицами, пока она уносилась прочь и, коснувшись колен Пиренейских гор, уплывала дальше – туда, где живет только эхо, лагерь ненадолго погрузился в тишину. И искры от костра летели строго вверх, а воины, что сидели вокруг, молча следили за тем, как они гаснут в вышине, ибо прежде они не замечали этого, так как мысли каждого из них были слишком далеко – там, куда позвала их мандолина.

А потом они разразились приветственными криками, а Родригес, поклонившись тому, в чью палатку он вошел, попросил позволения сражаться утром на их стороне.

Разрешение было легко ему дано, и, пока Родригес раскланивался и рассыпался в словах благодарности, он почувствовал, что Мораньо легко трогает его за локоть. Как только молодой человек отошел в сторонку вместе со своим слугой, слова толстяка Мораньо, вскипавшие в его голове и готовые хлынуть через край, были немедленно им сказаны.

– Не деритесь на стороне этих людей, – воскликнул Мораньо, – потому что, пока их враги готовятся к бою, они до полуночи слушают песни. Они не победят, сеньор, и что тогда будет с вашим замком?

– Мораньо, – ответил ему Родригес, – в том, что ты говоришь, есть зерно истины, и все же мы должны сражаться за правое дело. Как может быть так, чтобы одержали верх отвергшие песню? Против них должны ополчиться все достойные люди! Они же отвергли песню, Мораньо! Мы оба – и ты, и я – обязаны сражаться с такими до тех пор, пока рука способна удерживать меч.

– Конечно, сеньор, все это так, – кивнул Мораньо, – но как же тогда вы получите свой замок?

– Что касается замка, – ответил Родригес, – то когда-нибудь я непременно его завоюю, но только не тем, что откажусь от песен. Эти люди обрадовались моей музыке, в то время как те, другие, оттолкнули ее от себя прочь. Какой была бы жизнь, если бы добрые люди позволяли тем, кто пренебрегает песнями и музыкой, беспрепятственно жить и даже процветать?

– Этого я не знаю, сеньор, – ответил Мораньо, – но я бы очень хотел получить замок.

– Достаточно, – оборвал его Родригес. – Мы должны сражаться за тех, кто прав.

Так Родригес остался верен тем, кто слушал его пение, а они выдали ему шлем и нагрудник, способный, по их словам, противостоять любому мечу, а также предложили меч, который, несомненно, пронзит любой нагрудник, ибо в битве эти добрые люди не пользовались проворной шпагой. Родригес, однако, не отказался от своего славного победоносного клинка, историю которого так хорошо знал по древним песням и балладам и который он принес в такую даль, чтобы в честной битве дать ему вдосталь напиться крови. Юноша верил, что шпага – это ярко-голубой ключ к замку, который он должен завоевать.

А потом Родригесу дали добрую постель на земляном полу в шатре трех военачальников, куда юноша попал с самого начала, и этой чести он удостоился за тот подарок, который сделал всем воинам