Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени

словам множество изящных и глубоких поклонов, и объяснил им, как обстоит дело с его замком; затем он поздравил всех воинов с победой их правого дела и попрощался с ними. И тогда они тоже попрощались с ним не без грусти и, видя, что он все-таки уезжает, дали им с Мораньо по лошади и еще одну для пленника и нагрузили лошадей мешками с провизией, одеялами и другими подобными вещами, которые должны были сделать путь Родригеса приятным. Все это они выделили ему из своей военной добычи, и было этих вещей нисколько не меньше, чем могли унести три лошади. А потом Родригес повернулся к своему пленнику, который уже стоял на ногах.

– Сеньор, – сказал он, – прошу вас, расскажите нам все о вашем замке, благодаря которому вы сумели выкупить свою жизнь.

– Сеньор, – ответил тот, – мой замок находится в Испании.

– Сеньор! – вмешался Мораньо, у которого от восторга загорелись глаза. – Таких замков, как испанские, больше нигде не сыщешь!

Потом все трое вскарабкались в седла, причем пленнику досталась кобыла менее крепкая и выносливая, чем остальные две, да к тому же тяжело навьюченная, ибо Родригес вовсе не хотел, чтобы его замок ускакал от него на четырех ногах и скрылся в клубах пыли.

Когда стало известно, что путь молодого человека лежит через Пиренеи, четверо рыцарей из этой славной армии вызвались сопроводить его до самой границы Испании, чтобы составить ему компанию, а заодно – чтобы обеспечить его топливом для костра, с помощью которого только и можно бороться с пронизывающим холодом гор. Тут же маленький отряд отправился в дорогу, и веселая армия в последний раз весело приветствовала Родригеса. А он оставил их готовиться к праздничному пиру и потому так и не узнал, за что сражался.

К вечеру того же дня вся компания достигла маленького домика, где Родригес уже побывал два дня назад и где ночевал перед тем, как завоевать замок. Когда всадники остановились перед дверьми, на крыльцо выбежали испуганные хозяин с хозяйкой.

– Война! – вскричали они.

– Война, – сказал один из всадников, – закончилась, и правое дело победило.

– Да славятся все святые! – воскликнула хозяйка. – Но скажите, действительно ли сражений больше не будет?

– Никогда, – ответил ей рыцарь, – потому что порох уже успел вызвать отвращение у всех порядочных людей.

– Благодарение Богу! – снова воскликнула женщина.

– Не говори так, – возразил ей всадник, – ибо порох изобрел сам Сатана.

И хозяйка дома замолчала, однако, если бы поблизости никого не было, она не преминула бы тихонечко поблагодарить и Сатану.

Потом всадники потребовали еды и ночлега, как имеют право требовать этого вооруженные люди.

Утром они тронулись дальше и вскоре превратились в картину-воспоминание, сотканную частью из великолепного заката, а частью – из роскоши их цветных плащей, которая жила в памяти хозяина и хозяйки – этих двух простых людей – все годы, что прожили они с того дня, и была подобна миражу, романтическому, величественному и чуть-чуть пугающему.

А дорога уже вела наших путников вверх по склону горы, и Родригес и его спутники ехали медленным шагом навстречу неземным, заоблачным вершинам, которые расстались с полями и равнинами задолго до того, как на них появился человек, и высились теперь надменные, кичась своим близким знакомством со звездами и рассветом; казалось, о людях они и знать не желают. По пути Родригес беседовал с четырьмя рыцарями, и они рассказывали ему о войнах и о том, как сражаются самые разные народы. Мораньо же ехал позади, рядом с пленником, и все утро расспрашивал его о том, каков его испанский замок, и сначала пленник отвечал на вопросы не сразу, как будто он очень устал или так давно не был дома, что многое помнил смутно, однако вскоре память вновь вернулась к нему: он начал отвечать на вопросы четко и ясно и поведал Мораньо о таком замке, какой не мог присниться и во сне, так что чем дальше они ехали, тем сильнее вылезали из орбит глаза толстяка Мораньо, становясь все круглее и круглее.

На закате они достигли пихтового леса, где по пути на войну отдыхал Родригес. Заехав поглубже, они остановились и привязали лошадей к деревьям, растянули между ветвей одеяла и устроили бивак, в центре которого развели огонь, питая его сначала сухой хвоей и сухими нижними ветками, а потом – толстыми сучьями и бревнами. Расположась всемером вокруг костра, они поужинали, а когда трапеза была закончена, когда поленья в костре разгорелись как следует и от огня полетели к серебряным звездам алые искры, Мораньо повернулся к пленнику, который сидел рядом с ним.

– Расскажи сеньорам, – сказал он, – о замке моего господина.

И тогда в тишине, которую скорее баюкал, чем будил, шепот ветра, долетавшего со снежных вершин и вздыхавшего среди деревьев, пленник поднял голову и заговорил с характерным акцентом:

– Сеньоры! В Арагоне, что находится на другом берегу Эбро, есть много замков и крепостей…

При звуке его голоса все, кто сидел у костра, подались вперед, чтобы лучше слышать, и отблеск огня упал на их смуглые лица.

– На южном берегу Эбро, – продолжал тем временем пленник, – стоит и мой дом…

И он поведал своим слушателям об удивительных скалах, вздымающихся из воды, о контрфорсах, возведенных между ними в незапамятные времена, и об опирающихся на них многочисленных башнях, о толстой неприступной стене, такой высокой, что до сверкающих окон ее не достала бы ни одна осадная лестница.

Поначалу все, кто слушал пленника, чувствовали в этих речах гордость за свой утраченный дом и, пока он рассказывал о высоте башен своего замка, лишь гадали про себя, насколько его тщеславие преувеличивало их истинные размеры. Постепенно, однако, рассказ настолько захватил слушателей, что они больше не подвергали сомнению высоту этой зубчатой стены, и в воображении своем каждый ясно представлял себе все ее башни, беззвучно возникавшие в темном пространстве между светом костра и звездным светом. На вершинах этих величественных башен, на огромном удалении от земли, находились укрытия для лучников, а над недоступными окнами скалились, глядя вниз, чудные изображения, вырезанные из камня. Бастионы собирали на своих стенах свет из пустого воздушного пространства, где ничего, кроме них, не было, и отражали его, сияя над всем Арагоном, а Эбро мирно тек мимо, всегда новый, но неизменно пораженный их красотой.

Так, в лагере на склоне безлюдной горы, пленник не торопясь рассказывал обо всем этом своим шестерым слушателям, с тоской вспоминая все новые и новые подробности, и никогда прежде ни одна романтическая повесть, в которой говорилось бы о замках