На другом берегу - Любовь Абрамова

– Не бойся, я пойду недалеко от тебя, если что – помогу. Но ты, главное, не подавай виду.

– Хорошо, – кивнула Лика и побрела к гаражам.

Ветки цеплялись за подол, синяк на ноге пульсировал. По мере того как Лика отходила от излучины Чудинки, становилось все жарче. В кустах вилась мошка, стрекотали проклятые цикады.

Ворота гаража дяди Мити были закрыты, на них висел давно проржавевший замок. Машины навсегда остались тут. Проеденные коррозией, с открытыми капотами, со спущенными колесами. С фар сняли рассеиватели и повыкручивали лампочки, лобовое стекло драгоценной Максовой “нивы” было расколочено. Из сидений торчал поролон. У “логана” сквозь багажник проросла трава. Да и вообще трава захватила площадку у гаражей настолько, что тропинка к деревне едва виднелась. Макс прошел здесь совсем недавно. Что он почувствовал, увидев это? Но для него все могло выглядеть по-другому: его защищал от морока новый Тонин амулет. А картина разрухи у гаражей наверняка была всего лишь очередной фантазией Назара. Не могли машины так состариться за одну ночь. Да, Назар явно не любил ни дядю Митю, ни Макса, ни транспорт, способный так быстро привезти чужих и дать своим возможность сбежать от Назаровой заботы.

Площади у въезда тоже больше не существовало, да и самого въезда, и указателя. Здесь стояли дома, и дальше, в поле, – тоже. За ними виднелись лопасти ветряной мельницы. Лика и не знала, что раньше Чудиново было гораздо больше.

Лика свернула в сторону мастерской. В небе над селом сверкал золотом шпиль колокольни. Привычной дороги, засыпанной щебнем, не было. Только Лика все равно чувствовала сквозь тонкую подошву балеток острые камушки. Несмотря на то что видела стоптанную землю.

Лика словно попала на съемки кино про русскую деревню. Колодцы, повозки, домашняя скотина. Среди людей из массовки не оказалось ни одного знакомого лица. Мужчины пилили огромное бревно на какой-то специальной высокой установке, один стоял сверху, другой – снизу, они по очереди тянули за ручки здоровенной пилы, дело шло медленно. Женщины, одетые похожим на Лику образом, только победнее и в платках, воодушевленно таскали ведра с водой, чистили песком корыта, покрикивали на детей, нарочито розовощеких и резвых. Босоногая малышня играла, носилась, грызла яблоки.

Лика вспомнила фотографии, которые Колесников показывал на одном из уроков. Представления Назара явно больше смахивали на фильм, призванный приукрасить деревенский быт. Неужели он помнил все именно таким? Или просто хотел убедить себя, что его жизнь в юности была идеальной?

Работы у крестьян наверняка было больше. Вряд ли люди стали бы демонстрировать такое откровенное счастье. И повторять раз за разом одни и те же действия. Кроме того, от коров и лошадей оставался бы сильный запах. У Назара вообще были проблемы с натуральностью запахов. Сам он пах горечью, только и всего. Очевидная искусственность придавала происходящему изрядную долю тоскливой жути. Лика вдруг подумала: что будет, если она решится заговорить с кем-то из фантомов? Проверять не тянуло. Воспоминания в зеленом доме и то казались более настоящими.

Один из домов был больше остальных. В два этажа, с красивыми ставенками. На лавке у крыльца сидела молодая женщина, она кормила младенца, а рядом пристроилась девочка лет трех. Из сеней вышел мужчина, ласково улыбнулся жене. Лика остановилась и тут же услышала голос Тони.

– Иди, не стой.

Лика огляделась. Тони, конечно, рядом не оказалось, но она продолжила говорить.

– Это семья Федора Иваныча. У них была маслобойня. И две лошади. К ним пришли первее, чем к отцу Назара. Помню, как все их вещи выгребали и растаскивали, кто куда. Самая маленькая, Фроська, тогда болела, простыла. С нее солдаты одеяльце пуховое стянули, себе забрали. Она в тот же день померла от кашля.

Лика споткнулась на ровном месте. Мелко и быстро задышала, чтоб прогнать комок в горле.

– Только Назар позабыл: они жили не здесь, а ближе к Назару, дружили. Иди! – строго сказала Тоня, и Лика пошла дальше, заставив себя не оглядываться на малышку Фросю. Был ли дом Федора Ивановича одним из тех, что торчали изъеденными борщевиком остовами у дороги к Вексицам?

Мастерская осталась почти в том же виде, какой запомнилась Лике. Видимо, керамисты и их ремесло Назару нравились. А вот новой спортплощадки, школы и дома Профессора не было и в помине. Только избы до самой речки.

Лика прошла между дворами к Длинному мосту. Мольберт Майи оказался на месте. На нем – та самая, последняя, картина. Переливающийся камушками мост, серебряная от бликов река. И колокольня. Свежие краски, фартук, расшитый Марьяниной рукой. Зачем Назар оставил все так? Что для него значила Майя? И почему он держал здесь ее вещи? Чтобы она продолжила рисовать? Или как память о ней? И о ее сказках про девицу-Чудинку, которые так тесно переплелись с воспоминаниями в голове Назара. А может, сам Назар нашептывал Майе легенды про Щуку? В те полуденные часы, когда Майя, повязав голову косынкой, увлеченно рисовала деревенские пейзажи.

Солнце припекало, и Ликина рубаха липла к спине; трудно было поверить, что сегодня Лика проснулась от осенней прохлады. Как же легко было дышать там, в излучине Чудинки. Там, где осталась ночь, проведенная в разговорах у костра. Перед глазами плыли темные круги. В сторону моста было тяжело смотреть: бликующая река, подвижный блеск самоцветных камушков, яркий до рези солнечный свет и сияние шпиля колокольни. Черный колокол в белом глазу арки качнулся, и по окрестностям прокатилось гулкое “бом”. Лика остановилась, ей вдруг до ужаса захотелось убежать. А не идти по доброй воле в руки Назара. Но Тоня была тут как тут.

– Осталось недолго. Помни, стой у пристани. К церкви не подходи.

Лика собралась с силами, прошла через мост и наконец вышла к храму. Только по склону холма до озера теперь тянулись ряды могил. Ухоженные, с оградками, не заросшие сорняками. Кресты, кресты, кресты. Даты рождения на табличках, которые Лика смогла прочитать, начинались в основном с цифры “18”. Но Лике было не до разглядывания надгробий: у храма стояла толпа. Не иллюзорные люди из воспоминаний Назара, а живые, чудиновские. Похоже, что Назар велел им распотрошить всю Марьянину костюмную мастерскую. Некоторые вещи смотрелись неуместно, были малы или, наоборот, велики, а то и вовсе не дошиты. Дядя Митя убойно выглядел в джинсах и явно женской рубахе.

Все смотрели на храм, но Лика не пошла к раскрытым дверям, из которых доносилось