Последний поцелуй вдовы - Лисавета Челищева

Мы спускались по винтовой лестнице, которая, казалось, уходила в бесконечность, пока не достигли обширного подземного пространства. Это была Секретная Библиотека, высеченная прямо в скале, часть древних лабиринтов, что пронизывали город под землей. Ряды полок, вырезанных из камня, тянулись до самого потолка, заставленные свитками, фолиантами и манускриптами, чьи корешки были покрыты вековой пылью. Лишь редкие лампы атмосферного освещения, вставленные в стены, излучали мягкое, пульсирующее свечение.

Монах оставил меня одну, указав на секцию, где хранились пророчества.

— Ищите мудрость, Хранительница. И пусть она принесет вам ясность.

Я бросилась к полкам, мои пальцы скользили по древним названиям, пока я не наткнулась на пожелтевший свиток, на котором было начертано:

«Пророчество Последнего Жнеца».

Мое сердце забилось быстрее.

Развернув свиток, я начала читать. Строки, написанные древним, витиеватым почерком, казались живыми:

«…И придет Последний Жнец, тот, кто соберет в себе всю силу своих предшественников, и будет он первым предвестником Великого Хаоса. И подорвет он Равновесие Тьмы и Света, и мир погрузится в смятение. И тогда, когда сила его достигнет своего апогея, лишь та, что является истинной Хранительницей Равновесия, сможет остановить его. Она уничтожит его, из-за нее падет Последний Жнец, и лишь тогда, с рассветом Нового Времени, начнется новый виток Уробороса, цикл возрождения через полное разрушение. Великий Хаос будет ее деянием, но он же станет и началом новой эры».

Мои глаза пробежали по последним строкам снова и снова.

«…из-за нее падет Последний Жнец… и лишь тогда начнется Великий Хаос».

Не он принесет хаос своим существованием, а "я" своим действием???.. Его уничтожение из-за меня станет спусковым крючком?!

И тут, словно прорвавшаяся плотина, хлынули воспоминания. Жнец... Его черные глаза, его голос, его прикосновение. Я вспомнила, как он перенес меня к водопаду, его слова. И затем… его спина. Широкая, сильная, испещренная глубокими, уродливыми шрамами, словно следами древних битв. Шрамы, которые он показал мне, словно доверяя мне свою самую сокровенную боль.

Голову пронзила острая боль. Воспоминания нахлынули, одно за другим, яркие, живые, болезненные. Все, что я пыталась подавить, все, что казалось мне раньше сном, теперь обрушилось на меня с невыносимой силой. Он не был просто Жнецом, предвестником хаоса. Он был…

Крик вырвался из моей груди. Я схватилась за голову, будто пытаясь удержать разлетающиеся мысли, разорвать эту связь, что внезапно стала невыносимо крепкой.

Свиток выпал из моих ослабевших пальцев. Я не могла больше находиться здесь, среди этих древних знаний, что так жестоко раскрыли мне глаза.

Спотыкаясь, едва видя дорогу сквозь пелену боли и шока, я бросилась прочь из Библиотеки.

Начало великого хаоса

В то же самое время, когда Сандрина металась по подземным лабиритам, терзаемая вновь нахлынувшими воспоминаниями, в величественном Храме Мандир царила иная, более зловещая атмосфера. Храм, чьи купола были увенчаны золотом, а стены расписаны фресками, изображающими циклы мироздания, обычно был местом спокойствия и созерцания. Но сегодня вечером воздух в трапезной был наэлектризован, предвкушая нечто иное.

Амир был приглашен на ужин служителей Храма. Стол был накрыт богато, но блюда казались безвкусными, а вино — горьким. Он сидел среди старейшин и жрецов, их лица были непроницаемы, а взгляды — холодны. Он знал, почему его позвали. Он нарушил их договор. Он должен был убедить Хранительницу Равновесия отдать девятое место в Совете Храму, обеспечив им влияние. Вместо этого он позволил Последнему Жнецу занять это место, тем самым, по их мнению, предав их интересы.

В середине ужина, когда Амир поднес кубок к губам, он почувствовал, как по его венам разливается ледяной холод. Вкус вина изменился, став металлическим и жгучим.

Он опустил кубок, его рука задрожала, а пальцы онемели.

Это был яд…

Амир почувствовал, как силы покидают его, но прежде чем сознание начало меркнуть, его взгляд метнулся к потолку. Там, на огромной фреске, которую он сам делал долгие годы, были изображены две фигуры из синего мрамора: женщина, стоящая прямо и гордо, и мужчина, обхвативший ее ноги, припавший к ней, словно ища утешения и защиты. Это был его дар Храму, его тайное послание, его признание в вечной преданности…

Амир пошатнулся, хватаясь за край стола. Его глаза, золотые и полные боли, расширились. Он знал, что это конец. Но даже в этот момент, его последняя мысль была о ней.

— Сандрина… — прошептал он, ее имя сорвалось с его губ, словно мольба, словно последняя надежда, словно она могла услышать его сквозь расстояние.

Главный жрец, седовласый мужчина с глазами, холодными, как зимнее небо, наблюдал за ним с безразличным презрением.

— Ты осмелился произнести ее имя здесь, в Священном Храме? — прошипел жрец, подавшись вперед. — Ты нарушил все клятвы, сын мой. Мы доверили тебе миссию, которая должна была укрепить наше влияние, а ты… ты позволил этому чудовищу, этому Жнецу, занять место, которое должно было достаться Храму!

— Мое решение… было продиктовано… высшим благом. — Амир, с трудом удерживаясь на ногах, хрипло ответил, каждое слово давалось ему с невыносимой болью. — Это… важнее… ваших амбиций.

Жрец презрительно фыркнул.

— Высшее благо? Ты говоришь о высшем благе, когда сам предал нас? Если ты так добровольно меняешь свою преданность, — произнес он, его голос стал еще тише, но от этого не менее угрожающим, — то как долго, по-твоему, продлится твоя преданность ей? Тот, что способен так легко отвернуться от своих благодетелей, не способен на истинную верность!

Амир, собрав последние силы, поднял голову. В его золотых глазах, несмотря на мучительную боль, вспыхнул огонек непокорности.

— …Я буду предан ей… даже в ее самых туманных днях… и глубочайших печалях. — он говорил медленно, с трудом выталкивая из себя слова. — Я никогда… не предам её… Все, что мне нужно… это быть рядом. Даже в тенях.

Атарван Сахиб усмехнулся, его губы изогнулись в жестокой гримасе. Он встал, обошел стол и остановился прямо перед Амиром, который уже едва держался в сознании.

— Ты ослушался Священного Ордена, сын мой. — жрец склонился к нему. — Если ничто не смогло спасти тебя от любви… То ничто не спасет тебя и от смерти.

С этими словами жрец резко дернул за ожерелье на шее Амира. Раздался резкий, рвущийся звук, не только цепочки, но и плоти. Ожерелье, которое веками сдерживало его древнюю, необузданную силу, было сорвано. В тот же миг, из глубоких, рваных ран на его шее и груди, словно из трещин в земле,