Эльфийский апокалипсис - Екатерина Насута

– К-какой?

– Серенький. Который имеет дурную привычку хватать неосторожно уснувших в лесу людей за бочок.

– Волки тут не водятся. Только медведи.

Павел ненадолго задумался.

– Вот даже не знаю, кого я буду менее рад видеть спросонья.

Василиса фыркнула, снова огляделась и вздохнула.

– Надеюсь, до утра они ничего не учудят…

– Да что можно учудить до утра? – Павел тоже огляделся, но не в поисках дороги, которую в нынешней ситуации искать было бесполезно, скорее уж прикидывая, годится ли нынешняя поляна для ночлега. Поляна была невелика. С одной стороны ее подпирал молодой колючий ельник непролазного виду, зато лапок получится нарубить. С другой – то ли болотце, то ли ручей чуялся. Во всяком случае, тянуло влагой. Дальше виднелся могучий дуб и в целом деревья.

– Не скажите, – Василиса снова вздохнула, – они как-то за ночь коноплю вырастили.

– Бывает, – отмахнулся Павел. – У нас в военном тоже один умелец… вырастил.

– Поле?

– Нет. Только горшок. Мы его потом прятали по всей казарме.

– А… горшок спрятать можно. А у нас поле. И конопля голубая. Эльфийская.

Стало неловко, потому как в голове Кошкина эльфийская конопля сразу увязалась с эльфийским родственником.

– И большое поле? – уточнил осторожно.

– Так… гектаров пять навскидку. Мерить точно времени не было. – Ну, Ванька. Кажется, лучше было его в столице оставить. – Но это ничего, – поспешила успокоить Василиса, кажется, правильно поняв тяжелое молчание. – Нам разрешение выправили. Оказалось, что это очень ценная конопля. Косметическая. И даже неплохо в итоге получилось.

Нет, все равно. Домой.

Годовой запас носков Кошкин лично прикупит и лично же проследит, чтоб никого в свете визитом не обошли. Одними носками взыскательное столичное общество уже не удивишь.

– Да если так-то конопля – это и не проблема… – Василиса опустилась на землю.

– Холодно будет! Простудишься. Я сейчас…

Нож свой Кошкин захватил, да он и без него управился бы. Воздушную линзу сотворить – много сил не надо, и опыт имеется. Заклятье он втиснул в обрубок дерева, запечатав словом и привязав к себе тонким поводком силы. Много не сожрет, а на воздухе, чай, спать поудобнее, чем на земле.

И для здоровья полезней.

– Вот, садись. – Он чуть увеличил плотность, кинул сверху пару срубленных еловых лап, а уже на них куртку.

Хотя… бестолочь. Надо было мешок захватить с одеялом, пайком саморазогревающимся и прочими полезными в хозяйстве вещами. А теперь из еды – мятый шоколадный батончик.

И не понять, в какой момент его мозги настолько отключились, что он за этой безголовою поперся вообще без всего.

– Будешь? – Кошкин щедро протянул батончик Василисе.

– Буду. – Та не стала отказываться, но подарок разделила пополам. – А ты как? На земле?

– Вторую сотворю.

Костерок развести получилось сразу, и рыжий огонь, в котором смысла особо не было – жарить нечего, а с обогревом Кошкин и так справится – успокоил. Огонь, это Кошкин давно заметил, всегда успокаивает людей. Вот и Василиса уставилась на него, словно завороженная.

– Кстати, – вспомнил Кошкин, – мой племянник жениться вроде собрался. Точнее, не вроде, как понимаю, теперь ему придется. Матушка не допустит, чтоб он семью опозорил.

– Чью?

– Да ничью…

– Это хорошо. Но Маруся заставлять не станет. И вообще глупо как-то вышло.

– Можно подумать, когда-то оно по-умному.

– Не скажи. – Василиса поерзала, потом подвинулась. – Садись.

– Да…

– Садись, сказала. Не надо тратить силы попусту. Тут неспокойно. И мало ли… Вдруг понадобятся, а ты уставший, потому что на одной линзе не уместились.

В этом не было глубокого смысла, Кошкина и десяток таких заклятий не утомил бы, но зачем отказываться?

Тем паче когда у женщины, приглашающей сесть рядом, автомат под рукою. Стоило поставить, так она его к себе и подвинула, будто опасаясь, что и вправду не вернут.

– Дед рассказывал, что он к своей невесте два года захаживал исключительно с визитами приличными и с цветами. Потом еще год заглядывал уже со своим батюшкой, который с отцом невесты беседы вел за жизнь и о политике.

– Ничего не меняется…

– Да. Потом уже, когда решено было свататься, он пригласил дальних родичей и отправил сватов. Договоры шли три дня… – Кошкин вздрогнул. Впечатлял даже не сам процесс, сколько настойчивое желание неизвестного ему прадеда Василисы жениться. – Потом еще несколько месяцев рядились о приданом, определялись со свадьбою…

С другой стороны, понятно, отчего разводов в те незапамятные времена было меньше. Так промучившись с женитьбою, от одной мысли, что придется во второй раз жену искать, дурно становилось. Кошкину так точно.

– Ну и до свадьбы…

– Странно, что он вообще женился, – не удержался Кошкин.

– Так… любил. – Василиса пожала плечами.

– Ну да, влюбленная дурь покруче всякой конопли будет.

– У тебя это как-то звучит… будто влюбленность – что-то плохое, навроде душевной болезни. Печальный опыт?

– Вроде того.

– Понимаю.

– Что, тоже печальный опыт?

– Думаешь, только у тебя на него право?

– Не думаю. Ты… спать ложись.

– Не хочется. Я и так вон долго спала.

– Тридцать лет и три года?

– Это скорее про сестру мою. Хотя и я недалече ушла. Скоро и уйду. – Она обняла себя и застыла, уставившись на огонь. – Все это как-то… нескладно.

– Да ладно… Конопля ж вон полезная, ты сказала. А нет – уберу.

– Уберешь ты ее, как же. Она там такая, что сама кого хочешь уберет. И не в конопле дело. Просто… когда меня не станет, то… Такой судьбы для них – не хочу, а уехать – не уедут ведь.

Василиса забралась с ногами, и Кошкин сделал линзу пошире, чтоб сидеть удобно было. Она же обняла себя за колени.

– Холодно?

– Нормально. В лесу хорошо. Спокойно. И никто не видит.

– Я вижу.

– Сейчас. Я так, вообще. Никогда не было желания забраться поглубже в лес и проораться? Чтоб прям так… чтоб шишки с веток послетали.

– Иногда, – вынужден был признать Кошкин. – Но не особо часто. А ты, выходит…

– Выходит, что ни хрена не выходит. С другой стороны, что-то явно меняется. Ладно. Разболталась я.

– Так с будущим родственником можно.

– С будущим родственником? – Тон Василисы совершенно изменился. – С новоявленными родственниками в принципе надо ухо держать востро. А то ведь никогда не знаешь, какой он. Бывает так, что песни поет, прям заслушаешься, а на деле – дерьмо-дерьмом. Извини, если что, я не про тебя.

– Я понял, – сказал Кошкин и все равно обиделся.

Вот ведь девица. Нет бы, как нормальная, благодарностью проникнуться, а она колючки выставила, и вовсе Кошкин в ее компании себя виноватым чувствует. Причем не понять, в чем именно он виноват. И виноват ли вообще.